Лучшие книжные в этой галактике

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция ежедневного вещания, работающая на буквенной частоте.

Наши биджеи: Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб).
Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

По-моему, должно очень успокаивающе действовать на людей, которым регулярно кажется, что какой-то голос у них в голове постоянно разговаривает о текстах.
Линор Горалик, писатель

Ну и ну! Хотел б я знать, чем это кончится.
Лев Данилкин, критик

Радио — это же «театр воображения»! Вот вам литературное радио: театруйте и воображуйте!
Михаил Козырев, радиоведущий

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 13 июня

Марсианские хроники

Домино, Эксмо (2011)

ISBN:
978-5-699-51013-9

Хроники человеческого

"Марсианские хроники", Рей Брэдбери

Сказочный волшебный калейдоскоп, плавно перетекший из канона "взрослой" жанровой литературы в канон "детской" (ну, или наоборот, смотря откуда смотреть). Изначально-то "Марсианские хроники" зародились в тот блаженный период НФ, когда даже не "каналы на Марсе" воспринимались как обычное допущение, а и само сознание персонажей (и, соответственно, их авторов) было поистине планетарно: и чужие планеты, и своя были для них такими местами, которые можно обойти пешком, освоить за неделю. Понятно, т.е., что фантастика это - не больше чем фантастика "Маленького принца": это именно литературная сказка, притча, ну а то, что автор выбирает такую фактуру, - он в своем праве. Из-под фактуры этой все равно виден традиционный гуманист, лирик и романтик.  

Сейчас, конечно, НФ-составляющая выглядит устарело (не то, что в детстве), но проблема тут только в том, что а) большая степень условности, пожалуй, и не нужна, б) задача представить (и описать) не только невиданное и неслыханное, но и в принципе непредставимое решалась многими и не решена до сих пор. "Тут будут драконы", по принципу похожести на бабочек, а там - герои из всего пантеона мировой приключенческой литературы: обыватели и старатели, мальчишки и капитаны, негодяи и ученые романтики, суровые одиночки и неудовлетворенные, но тонко чувствующие домохозяйки. Годы межпланетных перелетов не изменили их, освоение Марса не оставило на них отпечатка - они на страницы "Хроники" вышли из литературы XIX века. Некоторые при этом оказались марсианами, но это случайноcть.  

Уроки этого текста сейчас воспринимаются странно: ну, допустим, мы уже знаем, что человек по сути своей дрянь и человечество гадит везде, до куда дотянется. Не портят только одиночки, которые уважают чужую культуру и готовы засадить планету цветами, чтобы, в первую очередь, им самим было удобно. Надежды, как бы говорит нам автор, в обозримом будущем нет, а до необозримого мы умом дотянуться не можем. Сочувствия тут тоже мало кто вызывает. Что же еще? Нет мне ответа.

И все равно в этом калейдоскопе даже по прошествии лет каждый может себе отыскать самое красивое стеклышко (для меня в этот раз им стал "Эшер II" - изумительная литературоцентрическая фантазия о возмездии всем уродам, которых мы имеем сейчас в этой стране в виде "членов думы" или какой другой сволочи - и жестокая ирония в том, что действие "Марсианских хроник" происходит, ну, примерно, сейчас: т.е. мы в состоянии тотальной войны уже 9 лет как).  

Из собственно нарратива же неясным осталось только одно - за каким рожном в 2005 году вся марсианская колония снялась и полетела на Землю воевать? Они же как раз от этого с планеты и свинтили все. Решительно необъяснимо. 

Аня Синяткина Постоянный букжокей чт, 12 июня

Человек который был четвергом. Возвращение Дон Кихота. Рассказы, стихотворения, эссе

АСТ, Астрель, Пушкинская библиотека (2006)

ISBN:
978-5-170-24181-1

А я буду верен любимой моей, если не бросит меня!

Гилберт Кит Честертон, эссе

Есть разные собеседники — а есть такие, к которым возвращаешься, когда уже нестерпимо хочется какого-то чистого, цельного взгляда на мир. Ты любишь многих, но только эти тебе напомнят с такой обезоруживающей ясностью, что все тот же самый пейзаж в окне можно смотреть и так: с таким открытым и внимательным сердцем, благожелательно и сочувственно, но с неугасающей пылкостью и волей к радости. Таких собеседников — наперечет, мы к ним бежим, когда вспоминаем посреди мешанины и суеты, что есть тенистый сад, где можно отдохнуть. 

О, дальше с ними можно спорить, не соглашаться, раздражаться — словом, вести нормальный человеческий разговор. Отличительный знак — с ними можно смеяться, с ними всегда легко смеяться, и этот смех не унижает, а облагораживает.

В случае с публицистикой Честертона — это блестящее множество самых увлекательных, парадоксальных, очень личных разговоров обо всем на свете. 

Нельзя не уважать язык, на котором к тебе обращаются — выбор языка это выбор способа познания, органическое выражение той страсти, что питает внутреннюю силу. О чем бы ни говорил человек по-настоящему цельный, он всегда проповедует источник этой силы, и на ваших изумленных глазах алхимически преобразует пространство. Честертон — проповедник, умный, тонкий, бесконечно гуманистичный. И начисто лишенный той серьезности, которая изводит любое живое зерно смысла в чем угодно. 

У него самого об этой серьезности есть прекрасное эссе "Хор", которое я всем советую найти и прочитать прямо сейчас. Оно о том, как время от времени не хватает — писателям, в частности, и людям вообще — припева в наших песнях. Древнего, торжествующего рефрена, который ставит любое каждодневное в перспективу вечности: что бы ни случилось, жизнь с нами; что бы ни случилось, жизнь продолжает себя; и так продолжает, и этак, и через колено, и вот здесь тоже. Что бы ни случилось, что бы ни случилось, что бы ни случилось. 

Стоит найти, кто поет такое лично вам — и подпевать. 

"Но мне хотелось бы, чтобы хоть изредка вступал хор. Мне бы хотелось, чтобы после мучительной, как агония, нездоровой до жути главы врывался голос человеческий и орал читателю, да и писателю, что это еще не все. Упивайтесь жестокостью и сомнением, только бы вовремя звенел припев.

"Гонория бросила томик Ибсена и тяжело побрела к окну. Она ясно поняла теперь, что ее жизнь не только сложней, но и холодней и неприютней, чем жизнь бескрылых мещан. И тра-ля-ля-ля-ля-ля!".

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 11 июня

Триптих

ОГИ (2011)

ISBN:
978-5-942-82642-0

то-то и то-то, то-то и то-то, то-то и то-то...

Саша Соколов, «Триптих»

«типа того, что, мол, как-то там, что ли, так,
что по сути-то этак, таким приблизительно
образом, потому-то и потому-то,
иными словами, более или менее обстоятельно,
пусть и не слишком подробно:
подробности, как известно, письмом,
в данном случае списком, особым списком
для чтения в ходе общей беседы, речитативом,
причём, несомненно, в сторону
и не особенно громко, по-видимому, piano,
вот именно, но понятно, что на правах
полнозвучной партии, дескать,
то-то и то-то, то-то и то-то, то-то и то-то
и прочее, или как отсекали еще в папирусах,
etc…»


Книжка Саши Соколова «Триптих» — это, конечно, не совсем новые тексты, которые он якобы пишет в стол уже сколько-то там десятков лет, как какой-нибудь Сэлинджер, а три текста, напечатанные когда-то в середине 2000-х, но кто их читал. Зато вот я как-то купил книжку, прочитал ее и теперь хочу, чтобы все остальные тоже ее прочитали. Без гарантий, что им понравится.

«Триптих» — это такая ритмическая проза с очень смутным сюжетом, сам Соколов называет свой язык «проэзия». Думаю, этот сюжет даже можно вычленить: первый текст — это попытка диалога на разные темы, который все никак не удается, тонет в подробностях и оговорках; второй — условный разговор с вдовой погибшего на войне офицера, которому снятся сны о его собственной смерти; третий — что-то про птиц и, видимо любовь. Вычленять сюжет можно, но, как по мне, так совершенно не нужно. Три текста «Триптиха» — это очень красиво подобранные слова, которые словно предназначены для того, чтобы читать их вслух, возможно — без слушателей, просто так. Я их читал себе.

Только одно предупреждение — это, конечно, не «Школа для дураков», и вовсе не «Между собакой и волком», и даже не «Палисандрия». Это совсем другие тексты, хотя и с узнаваемым языком.

«и несколько ниже: и то-то…»

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 10 июня

Почему нам нравятся котики

"Непослушное дитя биосферы", В. Р. Дольник

Подзаголовок книжки — "Беседы о поведении человека в компании птиц, зверей и детей".
Мама принесла, говорит, книжка про секс, хочешь? И на обложке пещерный чувак с луком и членом. Мама принесла! Ну как не прочитать :)
Книжка офигенная тем, что она про обычные вещи, привычные и не вызывающие вопросов, объясняет — ПОЧЕМУ оно так.

Например, знаете, почему человеческие детёныши любят качели? А ни одно другое животное не любит.
Брахиация — это перепрыгивание с ветки на ветку, раскачиваясь на руках. Это очень древняя инстинктивная программа наших предков. Поэтому же людям снятся полёты во сне. А один из самых частых кошмаров — это падение, а вовсе не то, что тебя разрывают на клочки.

А знаете, почему человек считает красивыми котиков?
А я знаю! В книжке написано.

Конспектом самое интересное:

Половая самопрезентация.
Животные и птицы, у которых секс сезонно — к началу сезона отращивают яркое и крутое. Гребни, хохолки и рога. Отращивают в основном самцы, хотя у некоторых видов — все ваще. Те, кто трахается либо раз в жизни (а бывают и такие), либо всю жизнь напропалую – меняются раз в жизни. У людей это подростковый возраст.
Привлечение внимания идет по всем параметрам — усиление запаха, яркий окрас, стрекот (кузнечиков), пение (птиц), рев (оленей и людей), танцы или борьба. (Опять же у людей смотрим на подростков — они воняют и орут). Поэтому кто хреново выглядит — громче всех кричит — компенсирует. Красуются самцы (у людей красуются все), выбирают всегда самки.
У самцов одновременно включается программа доминирования и страх, поэтому они то раздуваются, то сдуваются, то подходят, то отходят. Ближе-дальше, короче. У самок при виде этого представления ощущения примерно те же — и восторг от того, как перед ней тут прыгают и машут, и страх приближения и желание подойти, чтобы эту истерику прекратить. При этом самки делают вид, что их это всё не касается, пока один из самцов не победит.

Выбор.
Самцы выбирают «нормальную», то есть, кого попало. Самки выбирают того, кто победил остальных физически или устрашением, или того, кто громче всего орал (в зависимости от вида животного).
У человеков самцы выбирают «красивую», то есть, нормальную (плюс-минус образ матери). Основной критерий выбора у самцов один — самка должна быть в состоянии половой готовности. У самок животных готовность обычно видно — набухшие гениталии, припухшие от прилива крови губы... Поэтому самцы людей любят сиськи и помаду.
А девушки выбирают либо «плохих парней», если следуют самым древним инстинктам (тех, кто громче орет и всех побеждает физически), либо следуя чуть более поздним программам — выбирают самых статусных в более социальном плане (профессионалов, чемпионов, медийных людей, людей соответствующих идеалам книг и фильмов. Плюс-минус образ отца, разумеется).

Ухаживание.
Когда партнёры наметились, у самцов врубается следующая программа — увести самку с тока (и в идеале — запереть). Если уведет, то не надо будет драться со всеми новыми претендентами на ее сердце. Если увел — надо показать ей свою территорию. У кого своей территории нет — не самец. Самка в это время провоцирует его на стычки с соперниками — проверка его способности защитить ее и потомство.
Еще у самца включается программа сопровождения, то есть, куда самка ни попрёт, он потащится следом за ней, благо бежит она не очень быстро, чтобы слабаки не отвалились. В современном мире сопровождение выражается в постоянном обновлении ее страницы Вконтакте; однако в кино есть много примеров «догонялок» влюбленных.
Потом самка проверяет способность самца обеспечить пищей ее и их потомство ролевой игрой — самка скукоживается и пищит, а самец либо приносит червяка, либо травинку, либо совсем уж ритуально касается ртом ее рта. Называется «ритуальное кормление». Объясняет, откуда пошел поцелуй и почему женщины периодически так отвратительно сюсюкают.

Доминирование.
Доминируют самцы. За исключением сезона размножения, то есть периода ухаживания, беременности и заботы о потомстве. Подчеркну — и периода заботы о потомстве. Но всё остальное время — самцы. Всегда, когда социальные процессы приводили к освобождению женщин от «гнета» мужчин — снижалась стабильность семей. Тут, кстати, забавная штука есть: поскольку самки людей гиперсексуальны (так зоологи называют способность спариваться не только для размножения), то они всё время с момента отрастания сисек демонстрируют готовность спариваться, а значит, мужчина должен ухаживать в течение всего времени, что рассчитывает с этой мадам быть в связи. А у человекообразных обезьян, в отличие от людей, самки полностью подчиняются самцам и гипосексуальны, а самцы не ревнивы.

Про брак.
Поскольку из обезьян мы преобразовывались долго и извилисто, то есть разные программы отношений. Гиббоны «жили долго и счастливо» в моногамных браках; самцы горилл ваще не ухаживали, просто удовлетворяли физическую потребность, а у самок этой потребности и вовсе не было, они просто были забитые и не могли сопротивляться; у верветок самки спариваются с теми самцами, которые их кормят (знакомо, знакомо...). Поскольку человек за всю историю своего существования прошел через все эти стадии, то программы выстреливают хаотично — кому как повезет. Поскольку у ребёнка есть потребность иметь отца (как у гиббонов, да), то моногамия — оптимальная штука при создании семьи (с точки зрения этологии, совершенно не беру мораль, закон или религию). Ну а до создания семье с перспективой родить потомство — можно играться как попало.

Еще в книге есть про страхи, про детство, про власть, про смерть, про период и эффективность обучения, про то, что именно и почему мы считаем красивым (кроме котиков).
Короче — круть.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 9 июня

Мы

Лениздат (2013)

ISBN:
978-5-445-30148-6

Антиутопия как непамфлет

"Мы", Евгений Замятин

Те, кто читал этот роман в начале девяностых, радуясь разрешенному вылезанию из-под спуда так называемой антисоветчины, и те, кто, не читая романа, наглотался косвенных отзывов о нем размером в три слова, должны ознакомиться с этим моим скромным текстом, раскаяться, заплакать и прочесть роман еще раз.

Он, конечно, антиутопия. И, безусловно, антиутопия пророческая для 1920 года (когда ее Замятин сочинял – тогда драконовской тиранией попахивало едва-едва, и запашок этот могли уловить только супервнимательные пророки). Все происходит в непонятно насколько отдаленном будущем на некоей постапокалиптической и тщательно изолированной территории, где живут люди, крайне строго регламентированные во всех своих поступках (включая сугубо лично-половые). У них и имен-то нет, одни лишь номера, и зомбированы они господствующей идеологией так, что даже при Сталине их могли бы в пример советскому народу ставить. Но помимо своей антиутопичности роман имеет еще некоторые достоинства, о которых как-то умалчивается, потому что они ничего не обличают и, в общем-то, ни фига не проповедуют.

Во-первых, есть у романа достоинство не политически-социальное, а человеческое: роман – про любовь. И, если б он был не про нее, то все фантастические прибамбасы типа всеобщего оболванивания, тотального учета и иных пострижений под единую гребенку выглядели бы исключительно памфлетно-плакатно-сатирико-карикатурно. А тут – не выглядят. Потому что всеобщее зло начинает побеждаться только и исключительно благодаря неожиданной любви между двумя номерами (женщиной-диссидентом-революционером и полезным ученым-конструктором, который готовит космокорабль для отлета в дальние дали).

Во-вторых, есть у романа удивительное стилистическое качество: он написан вполне себе в рамках двадцатых русских годов – но в то время много стильного мусора писали – это же – не мусор. Это очень импрессионистическая (а местами – даже пуантилистская) проза, состоящая из изящных маленьких и очень ловко пригнанных друг к другу кусочков.

Ну, а уж ежели читатель напугается изображенным там режимом – так ведь и это неплохо. Самое время, мне кажется, начать пугаться по новой.

Татьяна Соломатина Гость эфира вс, 8 июня

Война и мир. Том 1-2

Эксмо (2013)

ISBN:
978-5-699-31158-3

Об актуальном

"Война и мир", Лев Толстой

Салонные политики, диванные аналитики, профессионалы распускания слухов, паникёры-любители, нечистоплотные душой кликуши... Карьеристы, готовые пустить общее дело под откос, лишь бы выдвинуться. Упрямые как мул гордецы, не понимающие как это важно: работать в команде. Глупые добряки, что вечно мешаются под ногами со своими бесплодными идеями. Умные подлецы, стравливающие и провоцирующие людей исключительно на потеху своему эго. Холопское мировосприятие тех, кто считает себя господами. Презрительное барство вассалов. И буквально несколько порядочных трудолюбивых людей на своём месте.

Вы полагаете, я о вашем офисе? Или о наших уютных социальных сетях?

«Туда тоже можно!»

Но я об актуальном, как никогда, о современном до адреналиновой встряски романе «Война и Мир».

Про- или перечитайте. Внимательно. С карандашиком. Вы удивитесь, до чего же граф был голова! Буквально с извилины у вас подрезал ваши собственные соображения. А вы до сих пор думали, что Лев Николаевич – графоман? Это вы в Яндексе прочитали? Читайте книги. Это возможность поговорить с мудрецами. Заглянуть в их распахнутую миру душу. В очередной раз пропустить через свою собственную: «Нет!» войне. 

После тридцать третьего прочтения романа – а с возрастом и опытом он читается по-новому, каждый раз – по-новому, никогда не оставляя равнодушным! – мне более всего нравится одна из триллиона графских мыслей, ближе к концу. Её отлично перепел талантливый военный тактик и стратег, гениальный мирный администратор, Уинстон Черчилль: «Кто до тридцати лет не был либералом – у того нет сердца. Кто после тридцати не стал консерватором – у того нет головы». Черчилль отнюдь не зря получил свою Нобелевскую премию по литературе. Да, именно по литературе. А Лев Толстой от Нобелевской премии отказался. Не вынужден был, как позже один талантливый небезызвестный корнеплод. А именно что по добрейшей воле своей отказался. Если уж и этот любопытный факт не вернёт вас с сетевой страницы на страницы бумажные, то… То гениальный роман великого мыслителя Льва Николаевича Толстого не перестанет быть менее актуальным и менее современным. Не перестанет быть сагой о нашем мире, о войнах, на которые нас провоцируют.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 7 июня

Подручный смерти

Эксмо (2003)

ISBN:
5699046631

Типовой контракт на воскрешение

"Подручный смерти", Гордон Хотон

Предуведомление:
Книга вышла на русском языке в 2003 году. Издатель слегка промахнулся по трем пунктам:
1. автора зовут Гордон Хотон
2. фото на четвертой стороне обложке — другого Хотона; на самом деле автор — сумрачный худощавый человек в очках, не старше 50 лет (в те времена — к сорока).
3. книга в оригинале называется одним словом — "Подручный", а довесок в виде "смерти" продает соль анекдота; но это, конечно, совсем не беда, поскольку с первого же абзаца делается ясно, о чьем подручном пойдет речь.
А перевод вообще годный, на мой глаз. Хотя оригинал, разумеется, показан всем и всегда.
Конец предуведомления.

Разговаривая между собой мы, официально живые, с регулярностью ловим себя на мысли: "Во жизнь у человека!", что может означать всё что угодно в диапазоне от "Эх, живут же люди!" до "Ну угораздило!" Чтение об официально мертвых, но действующих среди нас, — в исполнении Хотона — схлопывает этот диапазон до "Фуф, пока пронесло". Хочется оттянуть воротник и галстук, даже если их не надето: смерть, оказывается, душная тесная штука. Хотя жанрово этот роман — как-бы-детектив, авантюра, экзистенциальное размышление, апокалиптическая притча, квест за правдой и сардоническая байка с любовной линией.

"Подручный" меня совершенно заворожил. Казалось бы, ну зомбачьё, ну красавец с косой, ну человек-не-просто-смертен-а-внезапно-смертен. Видали, читали. А Хотон возьми да и создай безупречное, междусловное пространство очень специфической яростной беспросветности, в котором мгновенно кристаллизуется версия ответа на вопрос "Чем живой отличается от мертвого?" Брошенностью солнечным призраком, что все еще можно исправить, доделать, догнать, долюбить, допростить. Живой человек — биомасса, у которой еще есть шансы и страсть ими воспользоваться, мертвый — все то же самое, но без. Мир ходячих мертвецов, по Хотону, — феноменально забюрократизированное пространство (привет легендарному британскому крючкотворству, круче которого только наше, а разница в том, что там властители бумажек вежливые зомби, а у нас — зомби кусачие), где нечем дышать. Впрочем, и нет необходимости, а одно лишь острое, танталово желание это делать. А, и еще одна разница: живому доступна роскошь агностики, мертвому — нет, ибо Хотон наградил своих разлагающихся страдальцев единственным острым ощущением: ответ может быть найден. Но только если вернуться к живым.

Смерть, Глад, Мор и Война — четыре мушкетера Хотона, они обаятельны и отвратительны, они вызывают нездоровое желание их разглядывать. Они не зло и не благо, они действуют по поручению Шефа, хотя, как любые конторские сотрудники, ленятся, саботируют, делают ошибки разной степени чудовищности, которые потом придется исправлять массе министерских инстанций. Всем работы хватает, словом. А еще есть бестолковые подручные — зомби с нарушенной координацией движений, капризные, скучающие. Набрали болванов, а старшим менеджерам расхлебывай. Шефа, впрочем, никто не видел и не слышал. Все директивы поступают в одностороннем порядке. В Агентстве любят шутить, что-де не уверены, существует ли он вообще.

Бытование самих покойников, по Хотону, — это такая зыбь бессильной безотчетной тревоги, просматриваемой, как в замедленной съемке. Главный герой, навещая могилу папы с мамой, ложится на нее ничком и пытается плакать, чтобы как-то избыть этот тянущее почти-чувство. У них всё почти-. И этим тоже они отличаются от нас. Всё говорящее и движущееся Хотон делит на пять категорий: живые живые, мертвые мертвые, мертвые ходячие, мертвые лежачие и начальство. Автор подробен и отчетлив, он надежный рассказчик, ему сразу веришь, что и так тоже всё и есть. Про Шефа, как уже было сказано, ничего в этом плане не известно.

Хотон явно что-то знает о мертвых помимо того, что можно прочесть в учебниках по цитологии и анатомии. Он попытался объяснить, из чего состоит клей жизни, который сцепляет наши утлые органические тряпки, каковы свойства топлива, на котором мы вечно ломимся куда-то, постоянно забывая, зачем именно нам налили полный бак. Хотон язвителен и саркастичен (да, я слышу в нем Джона Клиза, извините, у меня в голове разговаривают "Питоны"), однако никогда не циничен. И это такая душераздирающая штука, которую непонятно как именовать, — не жалость, не любовь, не симпатия. Это "не всё равно".

Из типового контракта на воскрешение:

...Если результат стажировки будет признан неудовлетворительным, покойник должен выбрать один из предложенных семи видов смерти, свидетелем которых он станет за время стажировки, и та будет приведена в исполнение вечером, как только покойник примет решение. Все документы и досье, проходящие по этому делу, должны быть возвращены Шефу не позднее следующего понедельника.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 6 июня

Каникулы малыша Николя

Азбука-Аттикус, Махаон (2011)

ISBN:
978-5-389-01601-9

Маленький Николя и большое кино

"Каникулы малыша Николя", Рене Госинни

Мальчишки и девчонки, а также их родители… 

Нет, не бойтесь, это пока не «Ералаш». Просто я так хотел поделиться с вами новостью, что не придумал начала получше. 

А ералаш начнется потом. Короче. 

Вы не знаете, что пропустили. Или не пропустили, но могли бы. Но я же вам рассказал, и теперь-то уж вы точно не пропустите. Особенно если живёте во Франции или ещё где-нибудь в Европе. Там несколько лет назад вышло кино про Маленького Николя.

Маленький Николя – это такой мальчик. Лет ему примерно столько же, сколько и вам, и он учится в обычной школе. У Николя есть мама и папа, учителя и друзья. Разные, но верные: 

 – Клотэр сидит на самой задней парте и спит на уроках (потому что мечтает стать велосипедистом, всё время тренируется и очень устает); 

 – Альсест всё время ест; 

 – Эд, лучший друг Николя, – очень сильный и любит драться; 

 – у Жоффруа очень богатый папа (но Жоффруа не зазнаётся)…

Есть у Николя и – ну не враги, а, скажем, не приятели: отличник и подхалим Аньян – его очень любят учителя, а прочим даже стукнуть его толком не удаётся, потому что он носит очки. 

Есть и самая большая любовь всей его жизни – Мари-Эдвиж, девочка очень красивая и гордая. 

Есть и самый большой ужас его жизни – школьный воспитатель по кличке Бульон. И много других людей, конечно, тоже есть.

И вот у друга Николя Жоашена дома случается… что-то. Мальчик приходит в школу и уныло рассказывает друзьям: родители наверняка скоро увезут его в лес и там бросят. Ну, или ещё каким-нибудь образом выгонят из дома. Потому что… вы угадали. Потому что скоро у него будет маленький братик. Жоашену все посочувствовали и забыли об этой истории. Но не таков Николя. Он начинает шпионить за своими родителями – и понимает: его ждет судьба Жоашена. Родители вдруг стали друг с другом подозрительно нежны, а папа даже однажды вынес мусор. И Николя решает действовать… 

Дальше я вам рассказывать не буду – да и не смогу, потому что приключений в этом фильме навалом, и все они – очень смешные. Ещё вы узнаете много полезного, например: 

 – как всё-таки поехать в лес, но сделать так, чтобы тебя в нём не оставили (впрочем, толкать машину до города придется папе); 

 – как доказать маме свою нужность в хозяйстве, хорошенько убрав всю квартиру (включая стирку кота); 

 – как нанять настоящего гангстера, чтобы организовать на родителей настоящее покушение; 

 – как угнать папину машину, чтобы нанять настоящего гангстера, чтобы… 

Впрочем, это уже крайнее средство. Вам оно всё равно не пригодится.

Маленького Николя в конце 1950-х годов придумал французский художник и писатель Рене Госинни. Он уже умер, но до этого жил долго и увлекательно. 

Начать с того, что Госинни не француз, а польский еврей, и по-польски фамилия у него очень красивая: "госцинны», то есть «радушный». В детстве он побывал в Аргентине и Америке, потом служил во французской армии… Ну а потом стал художником и придумал… та-дамм! Этих персонажей вы точно хорошо знаете – Астерикса и Обеликса!

И вместе со своими друзьями Морисом де Бевером, Альбером Удерзо и другими сочинил и нарисовал много других комиксов: про  ковбоя Счастливчика Люка,  злобного визиря Изноугуда, синьора Спагетти. 

Маленького Николя в книжках, которые появились задолго до кино, нарисовал Жан-Жак Сампе – ещё один хороший и очень забавный французский художник. 

И вот вышел фильм (хоть это уже и не новость - новость будет дальше). Режиссер Лоран Тирар и его коллеги долго искали мальчишек и девчонок, чтобы они походили на настоящих друзей Маленького Николя из книжек. 

Фильм получился настолько классный и смешной, что смело берите в кино родителей – они тоже будут хохотать. Как я. Меня в кино повела дочь Соня – ей тогда было 12 лет, она живёт во Франции, и у них в классе на осенних каникулах фильм посмотрели все – и по нескольку раз. 

Больше того: мальчик, которого взяли на роль одного друга Николя, учился в соседней школе в Булони, поэтому девчонки о нём везде шушукались, и он стал знаменитостью.

Дочь моя – человек серьёзный, шушукаться ей не пристало, как она считает. Зато она тогда решила перевести на русский язык все книжки про Маленького Николя. Говорит, похоже на  «Денискины рассказы», а их Соня очень любит. Пока что перевела полторы книжки, но ей некогда, она учится.

Хотя этого героя знают во всём мире, в России рассказы про Николя почему-то очень долго не переиздавали. Сейчас начали, поэтому можно почитать любую, хотя я рекомендую вот эту. И знаете, почему? Потому что – внимание! – через месяц, в июле в Европе выходит на экраны вторая серия! Которая так и будет называться – "Каникулы маленького Николя". Вот, теперь я вам точно все новости рассказал.

Впервые в несколько ином виде опубликовано на Букнике.

Аня Синяткина Постоянный букжокей чт, 5 июня

Небесные жены луговых мари

Эксмо (2013)

ISBN:
978-5-699-54857-6

Записки из антимира

Стихи и проза, Денис Осокин

Смерти нет, не как обычно, а по-язычески, смерти нет прямо сейчас, об этом знают животные, маленькие дети и некоторые особенно внимательные женщины. Поэтому, в частности, детские песенки, считалки и потешки — самые пугающие тексты на свете.

Загадка, откуда появляются эти отдельные мертвые, которые считают нужным вообще разговаривать с нами, живыми, о том, что на самом деле происходит. Но они появляются: каждый текст Дениса Осокина датирован каким-нибудь иным годом (весь XX век, и немножко нынешнего), они из разных мест (иногда это переводы), и подписаны разными именами. Более-менее широко известен Аист Сергеев, утонувший сын не утонувшего поэта Весы Сергеева, представитель народа мари, автор повести "Овсянки". Про него сразу понятно, что мертвый, а текст создавался уже на дне речки Неи, буквально так и написано, а про остальных мертвых авторов так сразу и не скажешь, но если вдуматься, это становится очевидно. Из того, что важно для рассказчиков. 

Нам пишут мертвые свои недлинные записки, им ящерицы облизывают марки, и важное для них — совсем не то, что мы привыкли, они его доносят как умеют. Про пугало, которое влюбилось в лося и шло по его следам, про зеркала, которые делят нерожденного младенца, что значат мертвые имена небесных жен, что анемоны — это поцелуи через одежду, что святой Поликарп с велосипедом срывает рябину — так долго, и самое важное во всем этом, разумеется, то, что мертвые выбирают это важным. 

Вот, скажем, их тексты насквозь эротизированы, потому что секс — это жизнь, а там, где нет смерти, понятие стыда и совсем как-то теряет смысл, зато смысл есть у законов — непонятных нам, но очевидных им и совершенно непреложных. Занимательно притом наблюдать, как трогательно они стараются томную, низовую материю антимира упихать в готовые формы человеческой привычки к слову. Стихи немножко для этого подходят, но, откровенно говоря, не слишком; тексты могут навести на мысль о фольклоре того или иного происхождения, но фольклор — это всего лишь отголоски памяти живых об антимире, а здесь — личные истории приблизительно современных нам с вами мертвецов, и об этом тоже следует помнить. 

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 4 июня

Кошкин дом

«Кошачья история», Наль Подольский

Иногда книги сами попадают тебе в руки. Еще минуту назад ты не знал о существовании того или иного издания, а потом – раз, и книга уже у тебя в руках. Так случилось с книжкой Наля Подольского «Кошачья история», которую я в результате проглотил за пару дней.

Итак, некий интеллигент приезжает в провинциальный курортный городок, чтобы помогать писать какой-то сценарий. А дальше погружается в фантасмагорическую атмосферу, в которой совершенно непонятно, кто сходит с ума - то ли главный герой, то ли жители городка, а, может, никто не сходит, а все, что описано в коротком романе, происходит на самом деле. Короче, разные люди начинают намекать герою, что городом владеют кошки, сотни которых бегают тут и там, – дескать, они могут управлять людьми, сами или по чьему-то злому умыслу. Есть на окраине города и «кошачий Ленин» – «Сфинкс», памятник лежачей кошке на большом постаменте. Вокруг него резвится особенно много кошек.

Атмосфера романа соответствует атмосфере летнего приморского городка – душная, тягучая, пропитанная сексом и невысказанными обещаниями. Главного героя окружают странные люди: майор Крестовский, который наблюдает за жителями городка с помощью телескопа и, кажется, все знает; сельский учитель – юродивый Одуванчик, который верит в теорию заговора; две женщины – приехавшая из Москвы Наталья, загадочная красавица, что-то скрывающая и ничего не рассказывающая о своей прошлой жизни, и местная красотка-барменша Лена, с которой тоже что-то не так; еще другие люди, в том числе – три люмпена, по меткому определению написавшего предисловие Виктора Кривулина, - мелкие бесы, носители немотивированного насилия, и так далее. Наль Подольский начинает книгу как курортный роман, но с каждой страницей все сильнее сгущает атмосферу, и вскоре духота превращается сначала в необъяснимую тревогу, а потом – в липкий ужас неизвестности, главный герой буквально на наших глазах слетает с катушек вместе с окружающими, а повествование катится к трагической развязке. И все это – под пристальными взглядами кошек…

Кривулин в предисловии очень интересно сводит атмосферу романа с атмосферой позднего брежневского существования, в котором душная муть безысходности парадоксальным образом сочеталась с ожиданием чего-то, какой-то неожиданности – то ли избавления, то ли катастрофы. Немногочисленные герои романа, вершащие эту провинциальную историю, ненавязчиво воплощают различные человеческие типажи, которые в скором времени (роман был написан в 1978 году) выйдут на первый план в реальной жизни. Вряд ли Наль Подольский обладает даром предвидения – скорее, он просто смоделировал историю, поместив ее в фантастические, но такие реальные декорации, и попробовал продолжить в будущее – получилось то, что получилось, причем очень узнаваемо. Кривулин в предисловии пишет: «Писатель с высот своей мансарды или из глубин своей котельной как бы диктует самой жизни, что и как в ней должно происходить. Это уже не просто предчувствие или предвидение – это сознательное моделирование процессов, происходящих в реальности. Оно было возможно, потому что будущее, как и прошлое, воспринималось с большей остротой, чем настоящее…» И еще интересное наблюдение – Кривулин совершенно точно подмечает некоторые аналогии с «Посторонним» и «Чумой», а потом добавляет: «Но герои французской экзистенциальной прозы начисто лишены способности видеть и различать бесов. Это уже исключительное (и традиционное) свойство героев российской прозы».

И еще, конечно, поразительно, что этот роман был написан в Ленинграде конца 1970-х. Очень неожиданная книжка для того времени.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 3 июня

Как роман

Самокат (2009)

ISBN:
978-5-902-32696-0

Для этого удовольствия возраста не существует

"Как роман", Даниэль Пеннак

— Слушай, говорю, точно, ну я ж про это как раз рассказывала подруге Сашеньке, когда мы обсуждали Гери Чепменовские "Пять языков любви". Он там выделяет способы выражения отношения — похвала, прикосновения, подарки, помощь и проведённое вместе время. А Сашка, значит, считает, что отдельная тема —приготовление еды. Мол, любишь — если хочешь кормить. Но это тема не моя; у меня так — я точно влипла, если читая — хочу делать это ему вслух.

Эту речь я толкнула, глядя в светлый образ моего воображаемого друга Пеннака, сидя в пустой кофейне. До этого я немножечко смеялась, а до этого плакала от радости.
А тут ко мне подошёл официант.

— С вами всё?.. — начал. Помолчал. — Может быть, вам... — Ещё помолчал. — Я могу что-то для вас сделать? — Говорит.
ДА.
И я прочитала ему несколько глав из "Как роман".

Человек, который Разбирается, сказал, что это книга, которая учит любить (читать) книги.
Нееее. Учить любить невозможно. И это вообще не книга.
Это беседа.
То, о чем мы говорили с друзьями, то, что нам говорили родители, то, о чем думаем и никогда не скажем, потому что, в общем, всё же классика бывает нудной, от кучи букв без картинок легко устать, и целоваться хочется больше, чем листать страницы, правда?)) Но такое говорить нельзя, потому что мама рассердится и умные люди непременно любят все книжки круглые сутки.

К счастью, Даниэль Пеннак не только это всё знает, он согласен, он говорит это за нас.
«Опять монолит на двенадцать страниц! Двенадцать страниц сплошной печати! Не продохнуть! Ну нечем же дышать, блин! Блинский фикус!»

Если вы вообще не любите читать, и не понимаете, на кой черт оно надо,
Если вы устали читать и вам проще воткнуться в муз-тв,
Если после школьной программы вы больше не хотите брать в руки это говно,
Если вы не любите обсуждать прочитанное, всё равно критики уже всё сказали,
Да и вообще, что бы ни —
Вам точно будет приятно поболтать с Пеннаком. С ним хорошо, с ним просто хорошо :)


Чуть-чуть цитат:
Во всяком чтении заложена, как бы ни была она подавлена, радость от возможности читать, и она сродни восторгу алхимика.

Хорошо поставленное чтение спасает нас от всего, в том числе от самих себя.
И в довершение всего, мы читаем против смерти.

...лучшим, что мы прочли, мы обязаны чаще всего тому, кто нам дорог. И с тем, кто нам дорог, мы об этом и заговорим. Наверное, потому что привязанность, как и желание читать, означает предпочтение. Любить, в сущности, значит одарять своим предпочтением тех, кого мы предпочли.

Председатель и его экзаменаторы сняли парики. У них встрепанные ребячьи вихры, широко раскрытые глаза, полные жадного нетерпения.

...для этого удовольствия возраста не существует.

Так хорошо уснуть под колыбельную — это же самая первая из радостей чтения.

— Ну Роальд Даль дает! Как у него тетка пристукнула своего чувака мороженым окороком, а потом скормила ментам улику, я прямо отпал!

Они забыли, что такое книга, что она может дать. Забыли, что любой роман — это прежде всего рассказанная история. Не знали, что роман должен читаться, как роман: утолить в первую очередь нашу жажду интересных историй.

Время читать — это всегда украденное время. (Как, впрочем, и время писать, время любить.)
У кого украденное?
Скажем, у обязанности жить.

Если бы любовь приходилось рассматривать с точки зрения распределения времени, кто бы на нее отважился? У кого есть время быть влюбленным? А между тем, кто-нибудь когда-нибудь видал влюбленного, у которого не нашлось бы времени любить?

Рассказывать подросткам о том или ином произведении и заставлять их о нем говорить, возможно, очень полезно, но это не главное. Главное — произведение. Книга в их руках. И первое их право в деле чтения — право молчать.

Права читателей:

1) Право не читать.
2) Право перескакивать.
3) Право не дочитывать.
4) Право перечитывать.
5) Право читать что попало.
6) Право на боваризм.
7) Право читать где попало.
8) Право читать вслух.
9) Право втыкаться.
10) Право молчать о прочитанном.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 2 июня

Роман как дом родной

"Дом и корабль", Александр Крон

Нынешнему молодому читателю (если таковой вообще покуда водится) писатель Крон вряд ли известен (впрочем, похожими словами я начинаю каждый второй рассказ о букинизмах), а читателю более преклонных годов писатель Крон был известен, скорее всего, тремя своими книгами: повестью “Капитан дальнего плавания” – довольно плоской, хоть и про героического человека – подводника Александра Маринеско; очень хорошим, хоть и достаточно типичным для своего времени романом из жизни ученого – “Бессонница” – и вот этой вот прекрасной книжкой: “Дом и корабль”. Хотя, подозреваю, неофициально она могла быть не очень высоко оценена в 1964 году, когда в моде среди тогдашних высоколобых эстетов были несколько иные темы – типа “физиков-лириков” (читай роман “Бессонница”).

А тут тема – война и ее повседневный быт. Начало блокады Ленинграда. Корабль с командой намертво привязан к стоянке, рядом – город, где живут  люди, оставшиеся в кольце. Люди с корабля и горожане волей-неволей общаются. Все люди – разные: интеллигентные и не особенно, хорошие и так просто, с характером и без него, героические и не очень...

Но я даже не про героизм блокадников тут хочу сказать – про героизм другие книги написаны, которые как раз на него больше упирают. Я хочу сказать, что в книге есть другое, совершенно не привязанное к ситуации качество и свойство: книга заставляет читателя вжиться в ситуацию – ну, как нынче, к примеру, заставляют это сделать телесериалы – когда ну невозможно не узнать, а что ж там с Марьиванной-то дальше случилось: с кем она поссорилась, с кем помирилась, а кого – навеки прокляла, несмотря на то, что этот проклятый, вроде бы, был ей почти как родной.

Только это свойство-качество в книжке – как-то поблагородней выглядит, без малейшей примеси пошлости. И, в отличие от сериалов, тут почти нет эпизодических “ролей” – а это характерно, скорее, для литературы не ХХ, а ХIХ века – каждый, каждый тщательно и метко описан! И куда деваться читателю – они поневоле погружается в многоплановую, крайне подробно описанную жизнь многочисленных героев и начинается то, что, скорее, не филологи, а психологи называют эмпатией – то есть, сопереживание, сопроживание всех жизненных мелкостей и крупностей, через которые проходят герои – и бытовых, и эмоциональных. А много ли, скажите, вы сегодня таких книжек найдете, где автор заставит вас поверить, что все, что он сочинил – оно, если и не взаправду, то как минимум почти что?..

Макс Фрай Гость эфира вс, 1 июня

Парфюмер

Азбука (2003)

ISBN:
5352000770

Что на самом деле написано

"Парфюмер", Патрик Зюскинд

Один прекрасный человек, из числа моих любимых собеседников, когда речь зашла о "Парфюмере", посетовал на финал: дескать, Гренуя не казнили, он умер, как хотел, а это несправедливо, — дальше не очень помню, потому что меня буквально молнией шарахнуло. Дошло вдруг, что нормальные (в хорошем, а не в пренебрежительном смысле) люди, наверное, могут воспринимать Гренуя не как положительного героя, а как-то иначе, и почти сразу стало понятно, почему так — ну да, действительно, все верно. И какой же я все-таки феерический монстр — для меня-то Гренуй один из самых родных литературных персонажей (ну, то есть, в десятку все-таки не войдет, а в двадцатку — пожалуй). И "Парфюмер" для меня, в первую очередь, повесть о настоящем человеке — настоящем художнике, конечно. Потому что как художник Гренуй практически безупречен и все делает правильно — насколько может. И получает как настоящий художник по заслугам, без скидок, то есть, по справедливости, и финал, таким образом, прекрасен и оптимистичен.

И — тут же делается очень смешно — если так, что, интересно, я читаю все эти годы вместо того, что на самом деле написано?

И, если уж на то пошло, что я пишу?

Вот то-то и оно.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 31 мая

Уроки кофе. Пейте водка

Livebook (2007)

ISBN:
5968900830

Пейте Рому (этот пост герметично целлофанирован, содержит нецензурный смех)

"Уроки кофе. Пейте водка", Р. А. Воронежский

Ну что, прокомментировать вам, как люди осуществляют коитус(тм)? Потому что примерно этому равносильно обсуждение текстов из книги Р. А. Воронежского. Ибо смех и, извините, пожалуйста, ебля суть бытовые переживания эзотерики (о которой я уже докладывала пару раз и еще, видимо, неоднократно доложу), доступные абсолютно всем без специального образования предварительного посвящения и ритритов.

Засланец из соседней галактики Рома Воронежский, классик современных мне интернетов, делал много кого счастливым, еще когда ЖЖ был юн и колосился, теперь время от времени, насколько мне известно, осчастливливает пользователей Твиттера. Воронежский владеет навыком бесшовного шитья юмора из слов и располагает даром абсурдирующего взгляда, какой я, признаться, не видала практически ни у кого из дышащих пишущих. Впрочем, я представляю себе людей, которым Рома — это не смешно. Давайте проверим, а то вдруг вам другое что-нибудь смешно:

— Привет. Я — маленькая компания, располагаюсь в Иллинойсе.
— Привет, а я — новая функциональная возможность почтового клиента the Bat. Давай дружить.
— Давай.
(Прошло пятьсот лет.)
— Привет. Я — разумный искусственный носорог с присосками. Меня зовут А467.
— А я — наместник Императора, генетически модифицированный пучок зеленого лука.

И так — 240 страниц с картинками, тексты от пары слов до пары страниц протяженностью. Если нужно объяснять, почему тут смешно, я бы не стала, ни на своем месте (объяснять), ни на вашем (считать эту книгу ценной к пристальному, сладострастному прочтению). Бросьте, ну ее. Fa. Картинки, кстати сказать, Владимира Камаева, что само по себе тоже. Тексты набраны под всеми углами к воображаемой линии горизонта, с разрядкой и без, кегль в ассортименте.

Однострочное "Смотри, какой лифт! Это я его вызвал" разобрано на цитаты, лирическое стихотворение "Спам" тоже:

отчего же ты не пишешь ты не пишешь ничего, может кончились чернила вдоль стеклянных берегов, может оператор связи неожиданно истек или почтальонский газик сбился с рук и сбился с ног
не, не кончились чернила, шарик в ручке как живой, бьет копытами мой милый оператор мой связной, почтальон бежит веселый с бодрой пачкой телеграмм, и исправно прибывает спам и спам, а также спам

"Уроками кофе" я замордовала и ближнего своего, и дальнего. Хотите понимать, что смотреть, читать и как оттопыриваться с каким-нибудь условным Бонифацием или Ириной суньте ему/ей Воронежского: заржет смело берите их с собой на последнюю экранизацию Рабле, на авангардную выставку расписных тостеров или в байдарочный поход в Алтуфьево. Не заржет беритесь поговорить об этом. А уж потом в байдарочный поход, в крайнем случае.

Осторожно: чтение Воронежского переформатирует жесткий диск. На пятнадцатой странице ваши извилины сплетутся в такую же французскую косичку, как читаемые тексты, а окружающие с тревогой примутся прислушиваться к звукоряду из вашего угла. И говорить, кстати, вы тоже, вероятно, станете, как он пишет. Взять меня, к примеру.

"Леонардо да Винчи не только изобрел парашют и велосипед, но и явился во сне Менделееву переодетый таблицей."

Я понятно?

Уже прошло 74 эфира, но то ли еще будет

Друзья