Лучшие книжные в этой галактике

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция ежедневного вещания, работающая на буквенной частоте.

Наши биджеи: Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб).
Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

По-моему, должно очень успокаивающе действовать на людей, которым регулярно кажется, что какой-то голос у них в голове постоянно разговаривает о текстах.
Линор Горалик, писатель

Ну и ну! Хотел б я знать, чем это кончится.
Лев Данилкин, критик

Радио — это же «театр воображения»! Вот вам литературное радио: театруйте и воображуйте!
Михаил Козырев, радиоведущий

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 30 мая

Это называется так. Короткая проза

Додо Magic Bookroom (2014)

ISBN:
978905409073

Маленькая большая литература

"Это называется так", Линор Горалик

При, нет, не чтении — медленном и постепенном соприкосновении с этими ограненными текстами в голову лезут сравнения с Бротиганом и Карвером. С Бротиганом — из-за вот этого, как легко догадаться, очень короткого рассказа, слушайте:

— Очень трудно жить в Сан-Хосе, в ателье с мужчиной, который учится играть на скрипке. — Вот все, что сообщила она полиции, отдавая им револьвер с пустым барабаном.

Называется он «Дуэль Скарлатти», и в моей практике это был единственный рассказ, сноска к которому были длиннее самого текста. Но сноски к текстам Линор будут потом писать другие. 

А с Карвером — из-за мощного подводного течения, которое затягивает в каждый текст. Хотя бы даже такой:

— …один раз зашел в эту, «Копеечку». Нет, «Пятерочку», «Пятерочку». Вообще пиздец, вообще ни одного знакомого логотипа.

И выплываешь потом дня два.

Протирая глаза, потому что оптический эффект текстов Линор удивителен: я часто ловил себя на том, что вглядываюсь в слова, пытаясь разобрать, что́ за буквами. Иногда удавалось. Мало кто так умеет, хочу я вам сказать, — делать чтение подлинным приключением.

Тургенев в голову, при этом, почему-то не лез, хотя, если вдуматься, все тексты, наконец-то вошедшие в одну книжку, — стихотворения в прозе. Поди знай. Но камертон не ноет — он звучит, а голос Линор — камертон нашей с вами нынешней жизни. Неча на него пенять. Он отзывается на толчки извне.

Потому что: Как страшно жить на свете! Вы звери, господа! — может воскликнуть какая-нибудь тонкая ранимая натура. Да нет, не страшно — обычно жить, как бы привыкли уже. Поэтому Линор тщательно протоколирует поведение ложноножек и сгустков эктоплазмы, извергаемых нашим с вами сознанием, препарирует наши глисты и болячки и помещает их в лакированную рамку, как те препараты на обложке. Это чтобы окончательно оторвать от привычного контекста — тогда они, став (художественными) объектами, может быть, прекратят нас так тревожить. Или нет. Но, совершенно точно, все попытки ее персонажей хоть как-то отстраниться от ужаса повседневной жизни (или нашей «непредсказуемой истории», как в «военной повести») — они для того, чтобы сохранить в себе человеческое. Попробовать жить — ну, как-то бережнее, что ли.

Попробуйте и вы. У вас наверняка получится.

Аня Синяткина Постоянный букжокей чт, 29 мая

Две старые старушки

Захаров (2009)

ISBN:
978-5-815-90899-4

Окончательно запутались и умерли

"Две старые старушки", Тоон Теллеген

Как-то раз одна старушка пришла домой и сказала:
— В моей жизни появился кто-то другой.
— О, — только и могла вымолвить вторая старушка.
*
Одна старушка придиралась ко второй старушке, предостерегала ее и записывала все ее проступки: «Не смотри с таким убитым видом», «Смени-ка запашок, для разнообразия», «Что ты с таким шумом руки моешь», «Ешь потише, свинячь поменьше», «Неужто тебе нечего надеть, кроме этого зеленого платья?», «Отвечай внятно и, прежде всего, с улыбочкой».
*
Одна старушка сказала как-то вдруг (раньше им не приходилось обсуждать такие вещи):
— Когда я буду лежать при смерти, пусть у моей постели поёт небольшой хор, а съесть бы я хотела пудинг с итальянской колбаской. И ещё, если можно, хорошо бы гудение шмеля за окном. Трудно будет, конечно, всё это устроить. Но уж больно мне хочется. Ладно, там видно будет.
*

Простите, я опять про смерть и любовь. У каждого должны быть свои маленькие милые пунктики.  

У Теллегена вообще-то смерть вполне себе пунктик, даже когда он пишет сказки для детей — а известен он все же больше всего детскими сказками про антропоморфных зверюшек. А эта вот компактная книжечка — сказки для взрослых. Их хочется по привычке назвать "абсурдными", но, если вдуматься, несмотря на то, что две старушки время от времени делают вещи, прямо скажем, эксцентрические, все истории как одна абсолютно осмысленные. Даже бытовые. Просто странные. Ну и что. Там, где люди исследуют границы пространств любви и смерти, "нормальность" — неуместное понятие. Как могут, так и исследуют, не придирайтесь. 

Сами старушки так не считают: в их замкнутом, слегка аутичном старушечьем мире понятие нормальности, разумеется, присутствует — оно-то все и отравляет. Как обычно. Именно на этом чувстве неуместности построен своеобразный комический эффект. На нем же — и обезоруживающий эффект близкой сопричастности. 

Вот шмель, например, в одном из зачинов выше. Если любимая хотела перед смертью услышать гудение шмеля и ты, как дура, спряталась за занавеской и жужжала — это нормально, или надо было держать ее за руку, и все вот это? Или, скажем, прожив вместе много лет, осознаешь, что вы друг друга не любите — и что делать? Или почему бы и не украсть себе на память пару пальцев своей любимой, если тогда кажется, что она целиком тут рядом, на той же каминной полке (хотя ее уши любила больше)... Или вот оказывается, вы всю жизнь не знали, что такое любовь, и делали все неправильно. Или вот если другая многие годы игнорирует твои ценные замечания, что еще делать, кроме как столкнуть ее из окна? И как, в конце концов, так любить друг друга, чтобы перестать бояться смерти? Не понятно. Совсем не понятно, как. 

А, да, старушка и еще одна старушка в каждой истории — это каждый раз разные пары старушек. Общее у этих пачек старушек одно — они друг друга очень любят. Но совершенно не представляют, что с этим делать.
__________________
От редакции: эта книга есть в ДодоЛабазе (ссылка под обложкой, вверху справа) и только сегодня, в день публикации, продается со скидкой 15%.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 28 мая

Красная тетрадь. Олег Григорьев. Рукописи 1989-1991

Красный Матрос (2012)

ISBN:
978-5-438-60082-4

Очень не ко мне

Олег Григорьев, «Красная тетрадь»

Как-то раз на летнем книжном фестивале в ЦДХ Александр Кушнир, очень эмоционально рассказывая о том, как он пишет книжку про Сергея Курехина, обмолвился – дескать, кажется, в Москве, не говоря уже обо всей России, Курехина мало кто знает. Дескать, несмотря на его мировую известность и вообще влияние на российскую культуру конца ХХ века, он все равно, к сожалению, в России остается питерским феноменом, как бы звездой местного масштаба. Не знаю, то ли это происходит из-за тупой оппозиции Москва-Питер, то ли из-за того, что о Курехине просто мало говорят и пишут, а его музыка мало звучит (а где ей звучать?), но все это – дикая несправедливость.

Я это все к тому, что некоторое время назад обнаружил, что такая же несправедливость касается и другого «питерского феномена» - поэта Олега Григорьева. Издательство «Красный матрос» некоторое, уже довольно значительное, время назад выпустило (как обычно, мизерным тиражом в тысячу экземпляров) его книжку «Красная тетрадь» – неизданные черновики 1989-1991 годов. А так как об этой книжке вообще мало кто знает, то – чем не повод?

Книжка прекрасно сделана, там левая полоса – скан самой рукописи, а правая – собственно, расшифровка. И стихи, и проза, и какие-то записные книжки разрозненные. Интересно почитать черновики известных стихотворений. Или какие-то незаконченные вещи, которые не были опубликованы в «полном» собрании. Или просто какие-то зарисовки: «Выхода нет. Надо бить в яблоко. Но как тут не дрогнуть руке? Вот если бы это был чужой ребенок». Или вот мне нравится очень, называется «Приколы»:

«Однажды К. говорит. – Вот можем смять этот лист бумаги в маленький-маленький ком?

- Хм, чего проще – говорю – смял лист бумаги и скатал его в маленький шарик, как раскидай.

- Ну вот спасибо – К. говорит. Расправил лист, разорвал его на четыре части и пошел в уборную».

Или стихотворение «Очень не ко мне»:

«Ворвался в форточку мотылек –

Оставил мне гроб свой – кокон.

Очень не ко мне девочки прошли

Мимо моих окон».

В предисловии написано, что после смерти Григорьева приехала его жена и все его вещи стала выставлять на лестничную площадку, чтобы потом выкинуть. А соседи мимо шли, увидели – это же тетрадки Олега Григорьева! И забрали себе. Иначе бы все пропало. И там еще одна интересная история, в конце, где воспоминания друзей: «Буквально через пять-шесть дней мы забирали из Мариинской больницы тело Олега, везем на кладбище. Понизовский мне дает рублей 200 и говорит: “Смотри, чтобы все в порядке, дай там кому надо”. А мне могильщики потом возмущенно говорят: “Вы не понимаете, кого мы хороним, заберите свои деньги”. На кладбище могильщикам положено дать бутылку водки, мы и предлагаем, а они тоже отказались: “Нет, не возьмем”. А потом один из них, помоложе, сказал: “Вы мне лучше книжку стихов дайте, я их дочке буду читать”…» Кстати, отпевал Григорьева тот же отец Константин, который отпевал и Сергея Курехина.

Понятно, что «Красная тетрадь» – не та книжка, с которой стоит начинать знакомство со стихами Григорьева. Но просто будет очень обидно, если о ней никто не узнает.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 27 мая

Обычные сумасшедшие

"Поздравляю, желаю счастья", Канни Мёллер

Скандинавы — это моё персональное нечто. Давала друзьям почитать, возвращали со сложным выражением лица и отчётом "книжка... ...странная". На меня иногда смотрят тем же долгим взглядом и делятся той же репликой. 

Поэтому 

  • — если вы понимаете, что иногда надо полежать на полу, или поспать в ванне, или залезть на дерево, или на шкаф;
  • — если иногда пауки кажутся вам интереснее людей, а дождь избавляет от необходимости делать правильные нужные вещи;
  • — если разговаривать с людьми на улице для вас дело привычное;
  • — если вы можете сорваться в неизведанную даль, но боитесь вылезти из-под одеяла;
  • — если люди, которых вы совсем не знаете — близки и понятны, а семейка — штука странная и временами неуютная;
  • — если вы делаете какую-то чушь, от которой половина людей страшно радуется и присоединяется, а другая половина людей внимательно молча на вас смотрит — 

будьте уверены, что вам Канни Мёллер покажется не только обычной сумасшедшей, придумавшей таких же нормальных сумасшедших персонажей, но и какой-то ужасно знакомой и родной, как сестра, которую давно не видел.

Я ещё вот что вам хочу сказать. Я всегда выписываю из книжек крутые цитаты. Ими потом можно выпендриваться и, знаете, создавать иллюзию образованного человека. Но выписывать Канни Мёллер или Вигдис Йорт и всяких иже с ними совершенно нереально. Они говорят не фразами, а атмосферами, не словами, а реакциями. Гляньте сами:

Он ничего не говорил.
Потом пошёл дождь. Несильный, изморось.
Он откинулся назад, вскинув лицо кверху.
Я последовала его примеру.
— М-м-м, — промычал он.
— М-м-м, — ответила я.
— Дождь, — произнёс он.
— М-м-м, — ответила я.

***

— У меня есть домик, — сказал он. — Мы можем жить там. Ты и я.
— Ты сумасшедший, да? — спросила я, надеясь, что он ответит «да».
Но он, кажется, почти обиделся.
— Прости, — сказала я. — Я не хотела. Просто среди людей так мало чудаков. Таких, как ты.
— А, вот ты о чём! — он просиял. — Конечно же, я и есть чудак!

***

После этих слов я почувствовала, что теперь могу прижаться к нему, прислониться к его плечу. Он слегка подвинулся — ровно настолько, чтобы мне было удобнее сидеть, прижавшись к нему. 
— Мой папа уже три недели живёт в ванной, — неуверенно начала я.
Похоже, Ругеру это вовсе не показалось странным. 
— Значит, там его укрытие.
— Три недели!..
— Наверное, скоро наступит поворотный момент, — произнёс Ругер таким тоном, словно был известным специалистом по проблемам людей, живущих в ванной.
— Мне кажется, иногда, когда мы не видим, он встаёт и выходит.
— Возможно, ему требуется время, чтобы залечить раны. Вот он и лечит их, — задумчиво произнёс Ругер.
— А что это за раны, как ты думаешь?
Он посмотрел на меня и тут же отвернулся.
— Разные бывают раны. Когда ты вдруг оказываешься ненужным. Когда никому нет до тебя дела.

***

Сосед смотрит на меня.
— Зачем ты сидишь на подоконнике, свесив ноги?
— Вы бы сами попробовали, — отвечаю я, поджав пальцы ног.

***

Идти прямо в школу я была не в состоянии. В нашем классе важно всегда пахнуть так, будто ты только что принял душ и почистил зубы. Все ужасно боятся пахнуть чем-то, кроме дезодоранта, пенки для волос, блеска для губ, лосьона, бальзама и спрея. Любой естественный запах может тебя разоблачить, а потому его нужно скрывать. Хорошо бы вступить в борьбу за право пахнуть человеком, но только не сейчас.

***

Нельзя сказать, что кто-то из нас особо откровенничал. Но, может быть, чтобы любить друг друга, необязательно раскрывать все тайны.

***

После обеда шёл дождь, и я, несмотря на усталость, отправилась в город. И не зря: Ругер ждал на нашей скамейке. 
— Хорошо, — сказал он, обнимая меня одной рукой. Как ни в чём не бывало, словно мы жили одной жизнью. Но ведь на самом деле всё не так. Я ничего о нём не знала.
— Где ты был ночью? — спросила я, чувствуя, как мамин обвинительный тон эхом отзывается в моих словах.
Он удивлённо взглянул на меня.
— Ты сердишься?
— Совсем не сержусь, — оскорблённо ответила я. — Просто я ждала тебя. Всю ночь! Я замёрзла, была буря, твой домик чуть не развалился, мне было страшно до смерти, а ты не пришёл!
Он присвистнул.
— Так значит, это ты ела печенье? Я видел крошки.
Я кивнула и уткнулась носом в его шею. И всё снова стало хорошо. Вот так — внезапно. От него пахло не потом и не дезодорантом. От него пахло человеком. Особенным человеком. От него пахло Ругером.

***

Одиночество особенно плохо тем, что им ни с кем нельзя поделиться.

***

— Мама говорит, что давать деньги нищим бессмысленно. Что они всё пропивают. И что такие, как она, платят большие налоги, чтобы всем было на что жить. А что если кому-то жить не на что, то он сам виноват. Что такой человек сам хочет быть несчастным.
— Не будем больше о твоей маме, — сказал Ругер, откинувшись назад и прислонившись к моим ногам. Длинные мягкие волосы волной легли мне на колени. Он смотрел мне в лицо. Кажется, я покраснела — раньше мне не приходилось встречать людей с таким открытым взглядом, который не прячется через секунду, боясь неловкости. 
— С этим действительно надо что-то делать, — сказал Ругер, устраиваясь поудобнее у моих ног. Моя пальцы отправились гулять в его волосах.
— Можно устроить праздник для нищих, — предложил он, и, похоже, не в шутку. — Большой праздник в парке. С кучей угощений. — Он ещё сильнее прижался головой к моим коленям и наморщил лоб. Наши взгляды словно обнимали друг друга. 
— Да, большой праздник... — повторил он. — Отличная мысль! — У него загорелись глаза — так, что я заморгала.

***

Сейчас мне нужно успеть рассказать о волосах Ругера. Запускать пальцы в его шевелюру — это жутко приятная вещь. Мои пальцы любят кожу его головы, ладони любят щекотное прикосновение длинных запутанных прядей. Мне нравится перебирать его волосы, разделяя спутанные прядки на отдельные тонкие. Цвет? Представьте себе пшеничное поле под дождём. 
Склонившись над ним, я обнаружила, что, пока распутывала его волосы, он уснул.
Он спал, сладко и спокойно.
Я ничего не знала о нём.
Кроме того, что люблю его. И никогда не решусь сказать ему об этом.

***

Она повернулась ко мне и с трудом открыла заспанные глаза.
— Что... что ты тут делаешь?
— Я пришла, потому что ты моя старшая сестра. И я обо всём рассказываю тебе. Ты должна мне помочь.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 26 мая

Дворянское гнездо

Лениздат (2013)

ISBN:
978-5-445-30099-1

Разнообразные дворяне и степень MBA

"Дворянское гнездо", И.С. Тургенев

Когда я, будучи едва-едва постшкольником, всерьез взялся за ликвидацию своей неначитанности в области русской классики, мне не на шутку повезло: волею судеб (и благодаря библиотеке моего тестя) в моем распоряжении оказалось несколько полных собраний сочинений лучших классических писателей, исполненных наишикарнейшим образом – в псевдорусско-недомодерново-страшноэклектичных переплетах, украшенных лилиями и прочими виньетками, с золотым тиснением и, естественно, в оригинальной языковой форме: то есть, с пресловутыми ятями, фитами и твердыми знаками, изданных, как правило, Адольфом Федоровичем Марксом – он в начале прошлого века был чуть ли не монополистом этого благородного дела.

Учась в школе, я читал русскую дореволюционную литературу на говенной бумаге и, естественно, без никаких ятей, в переводе на советский – в рамках доступной всем серии “Школьная библиотека”. Книжки эти стоили копейки и продавались повсеместно, но вызывали нечто вроде естественной аллергии – в том числе и по причине нелюбви, с которой они были сделаны. А вот А.Ф.Маркс, да будет благословенно имя его, умудрился мгновенно пристрастить меня к, казалось бы, неосмысленному и потому, казалось бы опять же, просранному навеки толстенному культурному пласту. Потому что Тургенев с ятями – это совсем не то же самое, что Тургенев без ятей – писал-то он не на том языке, на котором мы с вами нынче привыкши читать!

Посему полагаю, что хотя бы страшно малую часть, ну, пускай для эстетов-апологетов, но хоть немножко нашей посконной русской классики надо, надо издавать на языке оригинала – вдруг, глядишь, какой юноша пылкий предпримет над собой усилие – и откроется ему сокровищница!

Ну, а нет – так нет. Давайте пробовать классиков, будучи относительно зрелыми людьми, в их орфографически реинкарнированном виде – все равно что-нибудь откроется.

Когда я в ранней юности читал, к примеру, Тургенева, то его герои казались мне абсолютно книжными – то есть, представлялись мне некими плоскими картонками, которые совершают шевеления по воле автора, а я уж сам волен сочувствовать им – либо оставаться презрительно-равнодушным. Уж больно велика была пропасть меж мной и какими-то там дворянами.

А вот на закате туманной моей юности я понял, что тургеневские герои – это вполне себе реальные, живые персонажи (ни в коем случае не подозреваю классика в списывании с натуральных дворян, но с удовольствием констатирую, что получились они очень, очень одушевленными) – и с удовольствием наблюдаю в них наиживейших людей – глуповатых, тупо-патриархальных, добрых, злонравных, хитрожопых, наивных, шикарно себя подающих и не стоящих ни шиша, оправданно и неоправданно высокомерных, глубокоинтеллектуальных и совершенно одноклеточных – короче, ровно таких же, которых мы нынче можем встретить да хоть везде, но просто они не будут ограничены одним сословием, а будут бизнесменами, клерками, обладателями степени MBA, озлобленными интеллектуалами-неудачниками и преуспевающими членами списка Forbes – но они будут! И та ситуация, которую придумал Тургенев, запросто может возникнуть прямо вот сейчас. Вот разве что речи нынешних героев не будут столь же уютны и образны.

Понимаю, что это – не довод, чтоб немедля броситься читать воспевателя дворянского житья. Но он так славно про это рассказывает, что, может быть, вы все же попробуете?..

Макс Немцов Постоянный букжокей вс, 25 мая

Пара десятков поводов пикетировать местные издательства

Другие книжные новости

Сегодня «Омар» решил кинуть взгляд окрест и увидеть что-нибудь интересное. Ему это удалось, результатом чего служит этот тематический выпуск новостей — только увлекательные книжки, вышедшие, выходящие или ожидаемые к выходу в широком мире, за пределами этих территорий. Вот вам несколько веских поводов, по которым можно пикетировать российские издательства и требовать эту литературу на русском языке.

Начнем с культовых среди нас книжек — и о книжках, и о тех, кто их делает. Или продает. Например, Габриэлль Зевин выпустила роман «Обысторенная жизнь Э. Дж. Фикри» — о книготорговце на ма-аленьком острове у берегов Новой Англии и его непростой личной и внутренней жизни. Роман вполне душевный и романтический, мимо такой книги не пройдет ни один читатель-книготорговец.

Реплика в сторону: романов мы трогать в этом обзоре не будем, иначе это затянется не на одну неделю, но вот об этом примечательном произведении не упомянуть нельзя. Николь Моунз, «Ночь в Шанхае» — история черного джазового пианиста, который влюбляется в китайскую переводчицу, а она работает на компартию... Действие разворачивается в том же городе и в тот же период, где и когда Владимиров постепенно превращался в Штирлица.

В мае вышла уже «Вторая книга книготорговцев» Шилы Маркэм (первая была 10 лет назад)  — сборник интервью с антикварными книготорговцами. Эти разговоры стали прямо-таки легендарными образцами того, как нужно разговаривать с людьми этой непростой и скрытной профессии. Иными словами, прочтя и первую, и вторую, вы будете знать, как лучше всего торговать антикварными книгами. В Англии.

Но главная новость сегодняшних дней, конечно, в том, что Джен Кэмбл, автор вышедших у нас «Диковинных диалогов в книжных магазинах», закончила свою следующую книжку. Она будет называться «Книжка о книжных» — обзор 295 маленьких и очень независимых (от крупных книжных супермаркетов и торговых сетей) книжных магазинов на 6 континентах. ТА-ДАММ — «Додо» в этой энциклопедии тоже присутствует. Ждем в октябре.

Хотите о чем-нибудь поприятнее? Это можно. «Мы можем поговорить о чем-нибудь поприятнее?» — мемуары выдающегося художника-карикатуриста журнала «Нью-Йоркер» Роз Част. Графические, само собой. Часто ли вам доводилось напарываться на воспоминания о детстве в виде комиксов, карикатур, диаграмм и графиков?

А вот еще один чудесный мемуар: «Последний пират. Отец, его сын и золотой век марихуаны» — воспоминания Тони Докоупила, чей папа (антигерой этой книжки) в 70-х и 80-х был одной из ключевых личностей в контрабанде наркотиков в США. Говорится здесь не только о непростых отношениях сына с отцом, но и о непростых отношениях Америки с наркотиками.

Теперь о наркотиках. «Песнь о себе» классика американской литературы Уолта Уитмена наверняка все читали, но с такими картинками — вряд ли. Можно попросить художника Аллена Крофорда нарисовать то же самое с русским переводом. Только, наверное, новым — так лучше будет.

Кстати, о музыке. Была такая панк-группа в Англии в середине 70-х, называлась «Щёлки» (не те, в которых живут волки, а те, которые в анатомии), и на гитаре в ней играла Вив Олбертин. Потом она еще много чем занималась, а тут взяла и выпустила мемуары, где рассказывается и о «Секс Пистолз», и о «Клэш», и о Вивьен Вествуд, и многом другом и не менее (а то и более) увлекательном. Называется книжка три раза, чтоб до читателя дошло наверняка: «Тряпки, тряпки, тряпки, музыка, музыка, музыка, мальчики, мальчики, мальчики».

А вот еще один документ примерно той же эпохи: «Безумный мир. Устная история артистов новой волны и песен, определивших собой 80-е». Со всеми этими колоритными безумцами разговаривал целый коллектив авторов, и книга, как говорится, обильно иллюстрирована. По ссылке вы отыщете «Оркестровые маневры в темноте», а на обложке — «Дюран Дюран».

Еще одно необходимое дополнение вашей музыкальной библиотеки — исследование одного занимательного околомузыкального явления, а именно «диланологии». Книга Дэйвида Кинни так и называется «Диланологи. Приключения в стране Боба». Из этих беззаветно любящих Дилана людей, которые попортили ему немало крови в свое время (вплоть до раскопок в его мусорных ящиках), самый известный — пресловутый Веберман, но он был далеко не один. Читайте — и откроется вам истина о том, как нехорошо поступать с любимыми артистами.

Не забываем и о новых биографиях Леонарда Коэна. О книге Сильви Симмонз «Я — твой. Жизнь Леонарда Коэна» вы могли слыхать: ее довольно-таки сильно критикуют за биографические неточности, продиктованные большой любовью, — а вот про другую — может и нет. Она вышла в апреле и называется «Коэн о Коэне: интервью и встречи». Хочу сказать, что такой вот сборник текстов вызывает у меня гораздо больше доверия, чем какие бы то ни было биографии. Потому что мы знаем, что в интервью Коэна всегда можно найти массу полезного, острого и интересного. Потому что это говорит он сам.

А еще одна полезная и ценная книга вышла в Техасе. Написал ее Дэйвид Кэнтуэлл, и называется она незатейливо: «Мёрл Хэггерд. Из тех, кто бежит», — но это не биография, да и главный герой ее вполне жив и выступает до сих пор. Автор скорее исследует миф и легенду кантри-музыки. Да, если вы слушаете кантри всех разновидностей и знаете Джонни Кэша, но не знаете Мёрла Хэггерда, в вашем музыкальном образовании серьезная дыра.

Раз уж речь зашла о «серьезном». Для понимания окружающего нам совершенно необходима «Естественная история человеческого мышления» Майкла Томаселло. У этого вполне академического трактата, кстати, вполне неплохие шансы оказаться выпущенным на русском.

Если говорить о трактатах, вот еще один полезный: «Филология: забытые корни современных гуманитарных наук». Это неблагодарное исследование истории филологии предпринял Джеймз Тёрнер, а неблагодарное оно потому, что у нас же все вокруг специалисты в филологии. Найдут к чему придраться. Но книга, судя по всему, замечательно развивает мозги.

Да, про мозги чуть не забыл. Сэм Кин, «Сказка о нейрохирургах на дуэли: история человеческого мозга в подлинных случаях травмы, безумия и выздоровления». Название, вроде бы, исчерпывающее, но загляните в кусок, публикуемый «Салоном» и обалдеете: этот фрагмент называется «Как мозг создает видения бога».

Вот еще хорошая про мозги: «Теперь вы не такой тупой: Как побороть ментальность толпы, как купить себе счастья и прочие методы перехитрить самого себя» Дэйвида Макрэйни. Одного названия довольно, чтобы понять, насколько это полезная книжка.

Ну и в коллекцию любителя поржать — еще две книжки: «Юмор. Очень короткое введение» Ноэла Кэрролла и «Ха! Наука о том, когда мы смеемся и почему» Скотта Уимза. Нет, вы не поняли — это не юмористические произведения, хотя кое-кто может над ними и посмеяться. Это научно-популярные книжки. Как известно, юмор, как порнографию, определить чрезвычайно трудно, но «британские ученые» стараются, как видите.

А вот совершенно не смешной экспонат в нашей коллекции: НАСА выпустили (бесплатно и электронно) сборник статей на очень животрепещущую тему. Называется эта книжка «Археология, антропология и межзвездная коммуникация». Да, там говорится, по сути, о том, как расшифровывать сигналы из космоса.

И это уже, как мы понимаем, произведение на грани искусства. Да, об искусстве — красочнейшее и почти исчерпывающее издание по истории особого сорта деятельности: современная антология пишмашинного искусства, с 1893 года до наших дней. Особенно рекомендуется таким фетишистам пишущих машинок, как мы.

А вот еще книжка с картинками — вернее, из одних картинок. Называется «Это Дали» и продолжает серию отрисованных биографий/критических очерков о творчестве некоторых выдающихся художников ХХ века (ей предшествуют «Это Уорхол» и «Это Поллок»). Иллюстраторы биографий художников везде разные, а придумала их так рисовать Кэтрин Ингрэм.

И вот очень актуальная и своевременная книжка с картинками. В Японии выпустили мангу об очистных работах после аварии на ядерной станции Фукусима, и книжка моментально стала бестселлером. Придумал и нарисовал ее Кадзуто Тацута, который сам там работал. Непонятно, правда, как сейчас быть японцам и всем нам, раз они воды из отстойников станции сливают в Тихий океан, но это, видимо, в книжку все-таки не вошло.

Вернемся к истории. Вот несколько очень полезных книг о разных аспектах нашего с вами исторического бытия. Картина мира от одного их перечисления становится гораздо разнообразнее:

— книга о том, почему именно Гаврило Принцип запустил в действие те механизмы истории, которые привели к Первой мировой войне (ей сто лет скоро, не забыли? как будете праздновать?);

— книга о том, почему испанские писатели почти ничего не пишут о своей Гражданской войне (а занимаются этим почти исключительно англичане и американцы);

— книга о том, как доблестные джеймсы бонды не дали Ленину захватить весь мир (я не шучу);

— книга о том, как, наоборот, одна маленькая красная книжечка завоевала большой белый свет (понятно, о чем я? нет, не «Манифест коммунистической партии»).

Ну и так далее. Столько всего интересного… Не отключайтесь, мы вам еще не такое расскажем.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 24 мая

Автостопом по Галактике. Ресторан "У конца Вселенной"

АСТ (2014)

ISBN:
978-5-271-29100-5

Спасибо за рыбу. А также за Марвина, Зафода, альфу Малой Медведицы, Магратею и, косвенно, Билла Найи

"Автостопом по Галактике", Дуглас Адамс (Даглас Эдамз)

Печаль моя светла. Эдамза уже 13 лет как нету, и некому таскать меня — и других библиофильских солдат удачи обормотов по безбрежным своясям Вселенной. И киношечка, и сериал "Би-би-си" — это всё, конечно, страшно мило, но ничто не заменит сиятельного кирпича Эдамза, пятикнижия о похождениях (полетаниях?) Артура Дента, англичанина-в-банном-халате, по закоулкам Млечного Пути, а также Форда Префекта, полуплемянника главного прохиндея Галактики Зафода Библброкса и многих-многих других людей и предметов.

С переводами на русский всё непросто — сейчас есть не всё. Но хоть что-то перепало и не читающим по-английски. Что не отменяет моей рекомендации — если вы в силах — добыть исходник и упиться им.

В принципе, я могла бы расщеплять инфинитивы(тм) по поводу преимуществ Эдамза-мифотворца страницах на 15-20 мелким кеглем, но мало кто станет их одолевать, а поэтому получите списком, за что любить тексты этого сверхценного усопшего землянина, убористо, сухо, немногословно — мы все любим списки:

1. Жизнеподобие. Вы будете смеяться, но невзирая на фонтаны веселой фантасмагорической дребедени изощренных вымышленных мелочей быта далеких планет, Эдамз предан сути жизни: это всё запросто может быть.

2. Щедрость. Остроты — золотые дублоны прозаика. Или же чистые белила на бликах у живописца. Обыкновенно их раскладывают скупо, выдают в обмен на внимание к долгим абзацам драматической серьезности или же предлагают выкопать в тексте совочком, который надобно добыть в предпредыдущей главе. Эдамз складывает из них повествование. Эта дорога целиком из желтого металла. Эдамз-цитатогенератор. Его вербальный цирк — трюки высшего пилотажа.

3. Смехотворчество. Эдамз делает с моим органом смеха невообразимое: он смешной от первого до последнего слова и верен в этом себе. Он — эдакая гейша хохота: он знает, как это делается, он целеустремлен в том, чтобы каждый раз, когда в голове у читателя от смеха раскрывается некая щель постижения, запихнуть туда что-то очень дорогое, всегда с виду грустноватое, но очень, очень настоящее.

4. Пространство за словами. Создатель настоящего мифа знает всё про то самое синее солнце и достоверность мира под ним. Мир Эдамза рельефен, выверен и имеет дыры ровно в тех местах, где они запросто могут быть — более того, должны быть, чтобы этот мир стал всамделишным, пусть и сколь угодно абсурдным. В этот мир хочется, даже если нашу планету добрый автор вычеркивает из бытия на первых же страницах первого романа.

5. Как, как он это делает?!

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 23 мая

Совсем другое время

АСТ (2013)

ISBN:
978-5-170-81860-0

Внутренние часы

"Совсем другое время", Евгений Водолазкин

В перспективе "Соловьев и Ларионов", из которого практически нацело и состоит эта книга, выглядит как лучший роман Водолазкина - он богаче, многослойнее и попросту интереснее "Лавра", в котором автор, как мы помним, тоже разбирается с историей и временем. Тут интерес, на мой взгляд, представлет уже то, что он это делает языком соцреализма, но время/история представлены совсем немарксистские какие-то. Здесь сливаются "общественное" и "частное" (что, как мы понимаем, лишь жупелы из учебников, но поди убеди в этом ширнармассы), значимое и глубоко личное. Мы-то с вами понимаем, что лишь такое понимание времени способно нас нынешних чему-то научить, но в контексте общественно-литературном (включая и премиальные) это будет диверсия помощнее "Лавра".

Ведь время мы не ощущаем эмпирически, как бы ни тужились. Воспринимается оно конкретными нами только персонально, лирически даже, я бы сказал. Но кто нам запретит так его воспринимать? Кто вообще сказал, что это нелегитимно? Кто давал лицензию на восприятие времени только историкам или физикам? Почему сила воображения писателя не приравнивается к научному методу? Кто - сказал - что - так - нельзя?

По этому тексту видно, как у автора постепенно развивается поистине "пинчоновское", "метаисторическое" зрение, включая и внимание к деталям, и панорамный охват. Нам представляется картина высокой четкости (не мутное от типизации толстовское стекло), сродни галлюцинации - которой история и является, по сути. Мне кажется, будет крайне интересно смотреть, куда вывезет автора эта кривая, эта тангенциальная парабола. 

Аня Синяткина Постоянный букжокей чт, 22 мая

Нарцисс и Златоуст

АСТ (2009)

ISBN:
978-5-170-61235-2

О любви, конечно

"Нарцисс и Гольдмунд", Герман Гессе

Как любую романтическую книжку о любви, "Нарцисс и Гольдмунд" лучше первый раз читать в юности. 

Если мы, конечно, выбираем ее читать именно так, а я сейчас вам расскажу, почему я так выбираю. А то есть, конечно, книжки о любви и книжки о любви. В случае "Нарцисса и Гольдмунда" у нас имеется целый диапазон ракурсов, в которых может быть прочитана эта история, и ни один из них мне не нравится.

Давайте объяснюсь. 

Герман Гессе, пророк ищущих духовности юношей, подкупает их тем, что разговаривает об этом страстно и совершенно прямо. Совсем немножко времени проходит с подросткового возраста, и мы начинаем этого стесняться, это ощущается старомодным, это язык, которым сейчас даже если и чувствуют, то вслух не говорят без сотни оговорок, ну просто — не говорят. Говорят другим. Но, судя по всему, он по-прежнему глубоко отвечает тому месту в душе, которое истово болит и ищет выражения, когда тебе 15 или 16, и ирония здесь ни в какой мере не уместна. Потому что, хотя мы забываем со временем прежний язык и учимся новому, а также куче других полезных навыков, — никто, никогда по-настоящему не становится взрослым, это мы каждый про себя знаем, хотя вслух отваживаемся признать не всегда. Нет такого. Есть только языки, которые обращаются к разным уровням нас. 

Словом, Гессе сложно перечитывать. Зато, если преодолеть неуловимую, мучительную неуместность и позволить в голос откликнуться тому, что там где-то неосознанно жаждет откликнуться, тут-то и начинается самое интересное. 

Так вот, Нарцисс и Гольдмунд. Нарцисс — монах и ученый, изощренный мыслитель, искатель духа. Гольдмунд — бродяга и донжуан, художник, искатель чувственности. Они знакомятся в монастыре Мариабронн, один еще юноша, другой совсем ребенок, немедленно пламенно привязываются друг к другу, две блестящие противоположности, учитель и ученик, и очень скоро расстаются, чтобы прожить свои пути по отдельности.

Никогда на самом деле не расстаются.

Эта книжка может быть романом воспитания. Главный спутник читателя — наивный, порывистый Гольдмунд, именно вместе с ним мы проходим путь взросления, поиска предназначения, основной сюжет — это его духовный путь и переломы судьбы. Но книга называется "Нарцисс и Гольдмунд", и вычесть второй знаменатель как вспомогательный значило бы обеднить ее ровно наполовину.

Эта книжка может быть художественно оформленным размышлением о вечном споре дионисийского и аполлонического начал, умственного и интуитивного, духовного и чувственного, аскетического и мирского, мужского и женского, противоположных способов познания мира, составляющих единство. Какой путь по-настоящему приближает человека к жизни? Этот разговор всегда будет интересовать автора: он продолжится в "Игре в бисер", между Йозефом Кнехтом и его другом-соперником Плинио. Но это только общая схема, замысел, который, может, в голове автора и был,  но с первых же строк начал жить собственной жизнью — как, собственно, и полагается.

Эта книжка может быть сложным романом-мистерией, не зря ее другое название — «Смерть и Любовник». Таро, юнгианство, алхимия —  Гессе обожал и много и с удовольствием играл во все это. (Вы помните, что игра — это всегда серьезно, правда?) Однако именно мне как читателю мистический трактат дает меньше, чем художественная книжка, поэтому я не буду так читать. 

У Гессе Нарцисс говорит Гольдмунду:

"Если бы ты вместо того, чтобы идти в мир, стал мыслителем, то могло бы случиться непоправимое. Ты бы стал мистиком. Мистики — это, коротко и несколько грубо говоря, те мыслители, которые не смогли освободиться от представлений, то есть вообще не мыслители. Они втайне художники: поэты без стихов, художники без кисти, музыканты без звуков."

Но у Гольдмунда был его резец и его деревянные фигуры; он стал художником, выражавшим тайное, интуитивное знание сразу через делание. И Гессе был художником, и все богатство мистических образов — палитра для его кисти.  

Так что, если быть снова до конца честной, я — просто потому, что мне ближе именно так — читаю эту книгу, как роман о любви. О связи, которая возникает между двумя людьми, каждый из которых проживает собственную личную историю поиска. Эта любовь начинается как ученичество и оборачивается уроком в целую жизнь для обоих; не глядит на расстояние и время; не может быть отменена, что бы ни произошло; вызывает к жизни настоящее искусство, потому что в данном случае не может иметь другого воплощения — но это не имеет значения. Нарцисс говорит Гольдмунду: "наша дружба вообще не имеет никакой другой цели и никакого другого смысла, кроме как показать тебе, насколько ты не похож на меня", и ошибается. Их дружба имеет смысл постольку поскольку каждый из них черпает из нее новое знание о себе — и даже не столько знание, сколько вдохновение познавать. Это общий путь поиска личной истины, собственного языка и внутреннего смысла, пройденный ими совершенно по отдельности и в то же время в постоянном ощущении присутствия другого. Это, конечно, история о настоящей любви.

Мне так читается, во всяком случае. 

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 21 мая

Уцелевшее

Текст (2011)

ISBN:
978-5-995-30099-1

Золотая роза

«Уцелевшее», Бруно Шульц

Года четыре назад во Львове, в еврейском ресторанчике у единственной сохранившейся стены старинной синагоги Нахмановичей «Золотая роза» (так называлась синагога, и так теперь называется ресторанчик), я впервые увидел копию фрески Бруно Шульца. И, к стыду своему, впервые услышал его имя.

Возможно, должно было пройти время для того, чтобы как-то в январе я встретился в Киеве с красавицей по имени Юля. Юля, родом из Львова, заливисто смеется, говорит на певучем украинском и верит, что у нее есть еврейская кровь. Она рассказывает, что ее прабабушка однажды загуляла в каком-то западно-украинском местечке, и теперь у Юли черные волосы, любовь к Израилю и менора на книжной полке. Возможно, это просто семейное предание, но когда преданию больше ста лет, приходится верить. Именно Юля рассказала мне о писателе Бруно Шульце – польском еврее из городка Драгобыж, что в ста километрах от Львова. А потом потребовалось еще время и череда случайностей, чтобы, благодаря девушке Наташе, после мимолетной встречи с которой в памяти остается вихрь рыжеватых волос и внимательный взгляд, изданная на русском языке книжка Бруно Шульца оказалась у меня...

Шульц родился в конце XIX века в семье торговца мануфактурой Якова, который не был религиозным, а в синагогу ходил только по большим праздникам (впрочем, у евреев каждый день праздник). Возможно, именно поэтому проза лопоухого и немного нелепого, как все местечковые евреи конца XIX – начала XX веков, Бруно совсем не еврейская и совсем не местечковая. К тому же, в его доме говорили на польском, и он писал тоже на польском. Он учился во Львове, но потом все равно вернулся в Драгобыж. Преподавал живопись, рисовал, переводил на польский тексты Франца Кафки и писал удивительную прозу, наполненную описаниями, едва ли не на две трети состоящую из прилагательных. Очень тяжелую для чтения и нереально красивую прозу, пронизанную мистицизмом и верой в чудо. Прозу, похожую на ожившую черно-белую графику, в которой сквозь плотную штриховку вдруг становятся видны яркие всполохи. В текстах Шульца отец превращается в таракана и исчезает, чтобы потом вернуться траченным молью чучелом большой птицы, а ощипанный петух над пламенем свечи вдруг взмахивает крыльями и улетает, окутанный сумерками город становится непохожим на самого себя, а улицы меняются дворами и переулками. И между жизнью маленького города и целым миром проступает знак равенства.

Бруно Шульц был убит в 1942 году выстрелом в голову. Имя его убийцы известно – это был шарфюрер СС Карл Гюнтер. Могила Бруно Шульца не сохранилась.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 20 мая

Преимущества и недостатки сущестования

Флюид/FreeFly (2006)

ISBN:
5983581074

Дыхание других в той же лодке

"Преимущества и недостатки существования", Вигдис Йорт

Я её, признаться, купила за 36 рублей и исключительно за название и за обложку — на полосато-фиолетовом фоне нарисованный домик с трубой, с одной стороны над ним солнышко, а с другой облако с дождём; а она и правда хороша. Цепляет и перекидывает из атмосферы в атмосферу, как горячий чай пить и мороженое одновременно. 

Очень острое ощущение наполненности при отсутствии событий, медитация в действии, как мыть посуду, когда тебе в шею тепло дышат. Счастье резко сменяется паникой, паника спокойствием, спокойствие драйвом, утомлённостью, гневом, умиротворением... Насыщенно и немного отстранённо, как и должно быть, когда ты хозяйка, и колбасит не столько тебя, сколько твоих гостей. И даже если лично тебя, то это уж очень привычно, и всё пройдёт, пройдёт и это. Как говорил Трактирщик у Шварца "Я столько видел, что всё понимаю", этакая само-психотерапия.

Парни, даже не беритесь. Вы не потянете. 

...И чем ближе подходит невеста, тем скорее испуганным, нежели радостным кажется узкоплечий жених в тёмных очках с хвостом. Уполномоченный из ратуши понимает, что поступит правильно, если не будет растягивать церемонию, — молодые ещё не успели ничего понять и едва открыли рот, как их уже соединили узы Гименея, и теперь они считаются законными супругами. Всё собрание выдыхает с облегчением. 

Достают кольца, но кольцо невесты слишком маленькое или палец слишком большой, жидкость из тела вытеснена в руки узким корсетом, жених напрасно пытается надеть кольцо и вынужден, наконец, украдкой сунуть его себе в карман, зато невеста успешно надевает кольцо на палец жениха, с триумфом оборачивается и получает в лицо дождь из рисовых зёрен. Они летят жёсткими горстями, несколько зёрен попадает ей прямо в лицо, оставляя неприятные следы вокруг глаз, проскальзывают во все кармашки и отверстия на фраке жениха, и когда он пытается их выгрести, швы начинают трещать, на помощь прибегает мать, чтобы он не остался вовсе без одежды. Невеста со всего размаху бросает свадебный букет в группу визжащих девушек, и та, в которую он попадает, в ужасе падает на землю, ударяется головой об один из булыжников, огораживающих клумбу. Её приходится везти к врачу. Зато незамужняя тётка, схватившая букет, светится счастьем, пока сестра невесты не вырывает его у неё и не сообщает, что до пяти часов кидать букет нельзя. Потом подают шампанское. 

Убежище для исковерканных судеб, еле различимое в полутьме, залитое красным вином, нечто непроизносимое и необязательное в атмосфере ничегонеделанья и расслабленности, мирок в стороне от мира с его шумом и требованиями, другими правилами игры, корабль, дрейфующий между континентами по морю размером с комнату, а с глубине его — загороженное пустое пространство, в котором успокаивающий стук двигателя и дыхание других в той же лодке приглушает страх. Запах потерь и запах снов о новых неизведанных царствах и новом начале, утоляющее вино, пенящееся пиво. Когда всё потеряно, они снимут очки и постучат в дверь, она откроет им, проводит их к столу и спросит, чего они изволят. Найти для них тихий уголок на удобном расстоянии от чужого гула, предложить своего рода общение, своего рода участие, думала она, чтобы они не изгнаны были, а приняты в сообщество вне общества.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 19 мая

Имя для птицы

Советский писатель (1983)

Потеряли добро

"Имя для птицы", Вадим Шефнер

Это имя ничего, пожалуй, не скажет тем, кто родился года этак после 1970-го, несмотря на то, что Шефнера переиздавали и позже – и мало-помалу переиздают по сей день. Но незаметно переиздают, ибо он представляется нынешнему рынку несенсационным.
А вот это зря!

Поскольку в сегодняшней литературной ситуации Шефнер (который, то ли к счастью, то ли нет – до нее не дожил) – уникален и потрясающ, потому что настолько обнаженной, честной доброты уж и не встретить в наш циничный век (простите мне стариковское брюзжание). Нынче ведь как – если литература душевна, то она представляет из себя какие-то сладкие слюни, сопли и слезы – и все это инструменты не для читательского самоочищения, а для имитации его душевной деятельности. Душа безусловно обязана трудиться, но не над примитивными эрзацами – они ж исключительно в качестве упражнений годятся, причем только тем, у кого душевные усилия естественным образом не приключаются, это ж типа фитнес и велнес для того, чтоб не захиреть, но для понимания по-настоящему, без балды, высоких чувств тренажеры не подходят. А не тренажеров нынешняя литература не производит. Пищу для ума – производит, тонкие ингредиенты для развития вкуса – налицо, хитрый взгляд с циничным прищуром – нате вам, а хорошей человеческой души нараспашку – не отыщешь.
“Имя для птицы” – это повесть о детстве, и, что удивительно, писателю веришь – да, он помнил, помнил все свои маленькие счастья (хотя объективно, вроде, и не мог). “Сестра печали” – это о радостно-беспечной юности, которая в один кошмарный момент перестала таковой казаться, потому что наступила война. Но, впрочем, любой попавшийся вам Шефнер (включая того, который по недоразумению и по инерции назывался научно-фантастическим) непременно подарит особое, отдельное ощущение обширной доброты. Так что берите какую хотите его книжку и радуйтесь напропалую, и грейтесь.

Теперь так не греют.

Линор Горалик Гость эфира вс, 18 мая

Денискины рассказы

Азбука-Аттикус, Махаон (2011)

ISBN:
978-5-389-02429-8

Ничего нельзя поделать, только обнимать ее и любить

"Девочка на шаре", Виктор Драгунский

В пятом мое классе, вполне невыносимом, девочка Ира из семьи людей с молокозавода (особые возможности) принесла в класс заграничную открытку: черно-белый (впредь — неизбежно) снимок двух детей, которые на пионерском расстоянии (то есть наклонясь вперед, как два переломленных в крестце манекена) награждают друг друга едва ощутимым, но все-таки губным поцелуем. Снимок этот поразил нас: дело было не в эротичности сюжета (отсутствующей; эта шарнирная страсть не могла обмануть даже нас, пубертатных), а в парализующей запредельности требовавшегося от нас интеллектуального решения: среди схем и сценариев оценки «парности», которые нам предлагала как псевдокнижная (школьная, многословная), так и реальная (вечно немая) жизни, не было подсказки касательно того, что мы должны чувствовать по отношению к предлагаемому нашим взглядам маленькому альянсу. Все смотрели; все мычали, все боялись ляпнуть (тяпнут). Учительская рука всех спасла: изъяла, поднесла к глазам и, поколебавшись, — выдала эмоциональную директиву: «очень миленько». Облегченно защебетали девочки: «зайки», «заиньки», «такие лапочки». Задолго до эры мимимизма как метода выражения общественного консенсуса, задолго до эры котиков приоткрылся этот иллюминатор в черный, вязкий, лишенный кислорода мир: оказалось, что умиление может быть формой обесценивания. Puppy love (подразумевающая, что разрыв или удар заживет, в случае чего, как на собаках, как на маленьких мягкошерстных собачках); «сфотографируйтесь за ручки», «мальчики не плачут из-за девочек», «ты еще маленькая переживать», — кажутся мне всю жизнь формами жестокости-от-бессилия: у них (взрослых, то есть нас) и сейчас нет сценария, позволяющего детскую любовь, — зачастую страшную в своем одиночестве, беспомощности, новизне, отсутствии элементарного внутреннего инструментария, помогающего человеку выжить («...и глядел невидящими глазами через ее плечо и шептал: Кларисса, Кларисса!»), — как-то соотнести с теми установками, в рамках которых нам велено управлять (защищать, понимать, уважать, — а то ж) ребенком. Только умилиться, главное — не испугаться, по возможности — нейтрализовать, эффективнее всего — обесценить. Умиление не требует сопереживания, не подразумевает поддержки и не предлагает помощи; легкое дело. Детская литература чаще всего демонстрирует именно этот механизм: умиляется боли, подавая ее как «щенячью» боль (и не только о любви речь — и показал бы нам кто страдающего щенка, — что, действительно умиление?). Только в последние годы (десять лет?) стали достаточно часто появляться книги, в которых взрослые (авторы) отказываются от взрослой же монополии на «взрослые» эмоции: любовь, например. Например, любовь.

Так вот: «Девочка на шаре» была написана в 1966 году, — и никакого умиления, вообще. 

Драгунский проделывает этот совершенно особенный, ошеломляющий фокус в огромном количестве своих текстов: он не обесценивает эмоции ребенка никогда, не делает их смешными, даже когда текст смешной («Друг детства», например, — один из, кажется, самых страшных смешных текстов на свете; страшнее только у Тэффи про езду верхом на антрепренере). Но в «Девочке» не только Дениска не смешон, любовь не смешна, мука потери не смешна, — в «Девочке» есть небывалый взрослый, который — пусть не сразу, пусть слишком поздно, но все-таки, — понимает, что это всё — не смешно; не видит в этом ничего смешного. И если другие тексты про любовь человека малых лет к другому человеку малых лет, — не смешную, огромную, бесценную, стоящую в горле комом, — еще случались («...и смеялся и плакал одновременно,  и ничего нельзя было поделать, только обнимать ее и любить, безоглядно и самозабвенно, всей душою, всем телом"), то этот взрослый, этот Денискин папа, — это был подарок. Не положенный (тогда; но почитаем-ка мы детских книжек и сейчас) ни по какому сценарию. Ни в один сценарий не вписывающийся. Ребенку, по крайней мере, такие сценарии, кажется, особо известны не были.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 17 мая

Ни воды, ни луны

Весь (2012)

ISBN:
978-5-957-31855-2

Смотрим не на палец, или Привет от монахини Чийоно

"Ни воды, ни луны. Беседы о дзэнских байках", Ошо

Индия, Пуна, Корегаон-парк, Будда-холл, 11 августа 1974 года

"Монахиня Чийоно училась много лет, но никак не могла достичь просветления.
Однажды ночью она несла старое ведро, наполненное водой. Пока шла, смотрела на отражение полной луны в ведре с водой. Вдруг бамбуковые обручи, что стягивали ведро, лопнули, и ведро распалось. Вода выплеснулась. Отражение луны исчезло. Монахиня Чийоно обрела просветление. Она записала стих:
И так, и эдак старалась я удержать ведро целым, все надеялась, что хилый бамбук никогда не сломается.
Вдруг отпало дно. Ни воды, ни луны — пустота у меня в руке."

С этой книги начался мой заплыв в разливанное море текстов, собирательно именуемых "эзотерикой". С тех пор я плещусь в этом море, временами не вылезая из него, временами — подолгу к нему не приближаясь. Но даже без поправки на "синдром утенка" (первый объект, на который наткнулся после вылупления из яйца, — мама) эта книга по-прежнему действует на меня безотказно, по-прежнему говорит, простенько, голосом деды Раджниша, к какому состоянию ума мне стремиться.

Есть среди нас те, кто живет на эзотерике; есть такие, кто эзотерику почитывает от случая к случаю; бывают тихушники — это их стыдное удовольствие/утешение, но они его по разным причинам скрывают от окружающих; многие-премногие пренебрегают этой категорией книг — тоже по массе своих причин. Это такой жанр, где-то в щели между худ.прозой и прикладной литературой, к которой ходят за прояснениями, как к специальным друзьям. Я ныне читаю ее вперемешку со всем остальным — художкой, нонфикшеном, поэзией, учебниками, комиксами. Это часть моей читательской гигиены — такой способ говорить, думать, общаться. И я, как мне кажется, умею понимать, какая эзотерика — "моя", а какая мне сейчас или вообще не кстати. Что, однако, не упрощает мне рассказывания о таких книгах, потому что не за художественной ценностью я туда хожу.

Дзэнские истории и Ошо — однозначно "моё". За безыскусность, за превозмогание ментальной паутины, за утихомиривание внутреннего диалога, за педантично, многократно повторенное важное. Есть еще несколько, кхм, авторов — по преимуществу восточных, но не только — с которыми мне правильно, хорошо и полезно, но незатейливому, на 5000 активного словаря, Раджнишу я верна полжизни.

Сам Ошо никогда ничего не писал — все его несколько сотен книг получились из устных лекций, которые он произносил на протяжении десятков лет. Эта конкретная книга — его лекции о дзэн-байках; многие давно стали для нас фольклором, эзотерическими анекдотами, некоторые менее известны. В каждой лекции он разбирает по одной истории, пословно, пофразно, помысленно. Когда мне было 20 лет, в этой книге я увидела шанс на спасение от незатыкаемого внутреннего бормотания у себя в черепе, на полную надментальную ясность, на недвусмысленность целей и средств. История про двух монахов, один из которых перенес через ручей девушку, а потом никак не мог отлепиться от этого переживания, — непреходящий эпиграф каждого моего дня, напоминание о незастревании. Байка про юного монаха и отсеченный палец каждый день учит меня быть, а не имитировать. Притча о предложенной свече, чтобы осветить путь снаружи (не изнутри) не дает мне забыть, что никто не даст мне свечу, когда я иду внутри. А над историей, которую я процитировала в самом начале этого гонева, я расплакалась — слишком много в ней было мне счастья. И обещания.

Уже прошло 74 эфира, но то ли еще будет

Друзья