Лучшие книжные в этой галактике

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция ежедневного вещания, работающая на буквенной частоте.

Наши биджеи: Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб).
Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

По-моему, должно очень успокаивающе действовать на людей, которым регулярно кажется, что какой-то голос у них в голове постоянно разговаривает о текстах.
Линор Горалик, писатель

Ну и ну! Хотел б я знать, чем это кончится.
Лев Данилкин, критик

Радио — это же «театр воображения»! Вот вам литературное радио: театруйте и воображуйте!
Михаил Козырев, радиоведущий

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 16 мая

Телеги и гномы

Livebook (2007)

ISBN:
978-5-968-90113-2

Заметки на полях имени розы (эфир целлофанирован)

"Телеги & гномы", Игорь Юганов

В одной книжной соцсети кто-то умный некогда перевел название этой записной книжки сверхкраткой прозы на английский: "Carts & Elves".

Парение в варении. Я не большой любитель конденсированной мудрости, оттого и. Иными словами, цитируя: "Пролетарии всех стран, не выебывайтесь!"

Но удивительный он все же говоритель слов. Наряду с прямо-таки гениальными в своей четкости формулировками: "Будущее наступает, когда о том, что будет, узнают даже те, кто не хочет этого знать", — и просто красивыми поэтическими образами: "На флаге запечатлевается то, что и так реет в воздухе", — у него проскакивает банальщина на грани с пошлостью мышления: "Чтобы стать святее паровоза, достаточно пробежаться впереди Папы Римского".

Он очень неровный. Оттого и диалог с ним бывает нервен и полон раздражения.

Параллельно чтению снилось какое-то количество юганоидных афоризмов: "Грибные споры не обязательно приводят к плодам мудрости".

Обнаружил кусок, который неплохо описывает роман Томаса Рагглза Пинчона "Against the Day": "Обитатели миража не склонны верить в подлинность окружающей пустыни. И только верблюды, появляющиеся у границ мира раз в тысячу лет, питают нашу тоску, потому что, хотя сами они сомнительны, тайные пути караванов неизменны". Казалось, можно было и не читать дальше, однако я отчего-то предпочел все эти 1085 страниц.

А вот, казалось бы, непереводимое: "Не мир[аж] я вам принес, но меч[ту]". Если учитывать первоисточник и с применением не сложения, но вычитания, выходит довольно циничный глум — на первый взгляд: "I came not to send p[e]ace but a [s]word". Иными словами: "Не подгонять я вас пришел, чуваки, а так, попиздеть". Если вдуматься, по смыслу вроде все верно.

"В сущности, вся русская литература является на разные лады повторяемым криком "больно!" Автор, а вслед за ним и читатель сопереживает кому угодно, лишь бы отвлечься от собственной боли". Хотя в силу выбранного автором жанра безответственного вброса ("...Прозаиком не быть гораздо интересней".) мы не можем быть уверены в четкости его позиции (плюсик там у него или минус), а у самого Юганова уже не спросишь, мне почему-то кажется, что на современный язык это переводится фразой: "Как же они заебали своим нытьем".

Про "дым отечества" всем уже все давно понятно — при возвращении на родину ноздри практически немедленно забиваются всяким говном, а носовые платки чернеют. Но есть еще и "ветер отечества" — откуда бы ты ни летел на родину, всегда летишь дольше, чем с нее. Хоть на чуть-чуть, но дольше. Это потому, объясняют стюардии, что против ветра. Наверняка есть некое геофизическое объяснение, но мне кажется, причина в том, что даже ветру обломно оставаться над территорией нашей необъятной. Даже воздушные массы стремятся поскорее покинуть Росcию.

У Юганова по этому поводу отлито в мраморе (тм): "Кто к нам с мечом придет, того мы мордой да и в говно, на котором стояла, стоит и стоять будет земля русская".

Актуально как никогда.

Аня Синяткина Постоянный букжокей чт, 15 мая

Ковчег уходит ровно в восемь

Самокат (2013)

ISBN:
978-5-917-59153-7

Прикладная эсхатология для самых маленьких

"Ковчег уходит ровно в восемь", Ульрих Хуб

Кто только не критиковал уже менеджмент Великого потопа. Даже жуки-древоточцы — и те. (Постарался Джулиан Барнс в "Истории мира в 10 1/2 главах".)

Пингвины, кажется, еще нет, но рано или поздно это должно было случиться. 

Основная проблема пингвинов заключалась в том, что их было трое. И хотя третий был поменьше, он все равно считался. И хотя он был мелкая упрямая надоеда, он все равно считался. И хотя он, так получилось, как раз вдрызг рассорился с друзьями, не встретился с вестницей-голубкой и ничего не узнал о том, что готовится Потоп, и что Ковчег отходит ровно в восемь, и первые два пингвина уже совсем успели решить, что он сам виноват, и раз вел себя гадко, пусть, стало быть... 

Словом, они запихнули его в чемодан и протащили на Ковчег контрабандой.

Если у вас найдется минутка, чтобы поговорить о боге с пингвинами, то можно обсудить несколько важных вещей: например, спасать ли товарища, если это, по всему, нарушает божественный план? А еще: если пингвин плохой, то из-за того ли это, что его таким создал бог? умеет ли бог признавать свои ошибки? как уверить одного замотанного директора плавучего зоопарка, что с ним разговаривает всевышний, и почему иногда не стоит лишний раз выпрашивать чизкейк? если ты не веришь, что бог живет в чемодане, значит ли это, что ты не веришь в бога? одобряет ли бог межвидовые союзы? похож ли бог на тостер? 

Это — и куча других очевидных вопросов по существу, которые у каждого здравомыслящего начинающего человека просто сами собой напрашиваются.

Боже, храни пингвинов. 

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 14 мая

Щенки. Проза 1930-1950-х годов

Водолей Publishers (2012)

ISBN:
978-5-917-63111-0

Дорога без конца

Павел Зальцман, «Щенки. Проза 1930-50-х годов»

Пятьсот откомментированных экземпляров в твердой обложке – в издательстве «Водолей» вышла книжка прозы 1930-50-х годов Павла Зальцмана, ученика Павла Филонова и товарища ОБЭРИУтов. Незаконченный роман «Щенки», который Зальцман писал двадцать лет, плюс несколько совершенно других рассказов и повесть Memento.

Главное, это, конечно, «Щенки». 300-страничный роман, который начинается с того, что два щенка в поисках еды и тепла выбирают каждый свою дорогу и начинают долгое и опасное путешествие по охваченной Гражданской войной и голодом России. На их пути встречаются люди и животные, а сами щенки не всегда фигурируют в повествовании, то пропадая, то появляясь вновь. Они вообще не совсем главные герои. Там, в общем-то, главных героев нет – есть персонажи, которые встречаются периодически, так сказать, сюжетообразующие. При этом сюжетные линии каждого персонажа – что людей, что животных, – пересекаются в страшной, похожей на ночной кошмар, фантасмагории. В ней повествование ведется сразу от лица нескольких персонажей. В ней люди и животные порой понимают друг друга и говорят (и думают) странным, неестественным, обрывочным языком. Здесь все без исключения находятся в постоянном поиске еды – не еды даже, а какой-то минимальной возможности выжить. Выжить удается не всем, а зло сосредоточено в центральном персонаже, который появляется то тут, то там, сея страх, и этот персонаж – Сова. Причем Сова эта – не птица (вернее, не всегда птица), но именно что воплощение страха. В «Щенках» вообще совы не те, кем кажутся – люди здесь понимают животных, слепой слышит разговор верблюдов, а два парня являются своеобразными отражениями двух щенков. Здесь вообще не всегда понятно, человек перед тобой или животное, и не важно, в каком он предстает обличии. Кровь, пот и слезы.

«Щенки» – это панорама Гражданской войны (хотя войны в книге практически нет), написанная языком, в котором абсурд Хармса встречается с мистицизмом Майринка. «Щенки» – это как бы выраженная словами живопись Филонова, к тому же, очень удачно проиллюстрированная картинами самого Зальцмана. Но именно картины Филонова (вернее, его манера) оживают на страницах романа. В жизни такого не читал.

Тяжелое, затягивающее, завораживающее и, мне кажется, обязательное чтение.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 13 мая

Французские дети не плюются едой. Секреты воспитания из Парижа

Синдбад (2012)

ISBN:
978-5-905-98105-2

Тьфу на вас!

"Французские дети не плюются едой", Памела Друкерман

Всем живородящим люто рекомендую Памелу Друкерман. Она тут-там написала очень забавную книжку про то, как сделать, чтобы дети не бесили.

Вообще тётка американская журналистка, а живёт она во Франции, и у неё дочка и пацаны-близнецы, и потому сравнивает разницу в воспитании при Госдепе и без. И оказывается, что есть у француженок какие-то впитанные понятия, которые они сами фиг сформулируют, но при этом неукоснительно следуют. Книга получилась с одной стороны типа воспитательная, хотя там скорее рассказывается не про воспитание (или по крайней мере, воспитание себя, а не детей), а про принципы жизни, а с другой стороны — это не пособие с пунктами, а рассказ мамаши про жЫзнь. А ещё про еду, что важно :)

Как французы, в отличие от нас, умудряются не проводить ночи в попытках убаюкать своих малышей?

Почему дети не вмешиваются, когда взрослые общаются, и не устраивают истерик в магазинах игрушек?

Какие есть четыре волшебных слова, которым надо срочно научить детей?

Как сделать, чтобы из детсада не приносились ругательства? 

Вот я уже знаю :)

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 12 мая

Блатной

Панорама (1991)

ISBN:
5852201189

С другой стороны

"Блатной", Михаил Демин

Мало кто знает писателя Михаила Демина. Хотя бы потому, что Михаил Демин большую часть своей разнообразной жизни вовсе не был писателем. В отличие от своего двюродного брата, которого звали Юрий Трифонов (настоящая фамилия Демина – та же).
Михаил Демин был сначала маленьким сыном красного командира, который умер от сердечного приступа в ожидании неизбежного ареста, потом Михаил Демин был маленьким зеком, потом Михаил Демин был солдатом на войне, потом студентом, а потом – совершенно конкрентным уголовником и опять-таки зеком, только уже заслуженно-совершеннолетним – и вовсе не по политическим мотивам, а как абсолютно типовой бандит. Потом уже этот вор в законе получил “вольную” (не у государства, а у блатных) и стал писать прозу, а не “тискать романы” на нарах.
Биография этого человека и печальна, и феерична одновременно – пожалуй, только в уникально-страшных условиях сталинского и последующих режимов все это и могло произойти – и завершиться не менее необыкновенно: Демин в конце шестидесятых сумел убежать из СССР во Францию, где и закончил свою запредельно нереальную жизнь в 1984 году.
Книжка тем, собственно, и интересна – это рассказ о тогдашней чудовищной и сложнооцениваемой жизни с позиции не диссидентской, не с позиции невинной жертвы, а с точки зрения “внутрицеховой”, внутритюремной – это мир не невинно пострадавших, а мир, органично существующий и успешно самоорганизующийся в пределах своей биосферы. Да, это читать, с одной стороны, страшновато, а, с другой стороны – надо прочесть и про ту самую другую сторону, иначе картина не получится полной. Мемуары бандита (и не столь тут важно: бандит он поневоле или по собственному желанию – и то, и другое – все равно трагично и неправильно) – это, знаете ли, редкое чтение: обычно бандиты после себя мемуаров не оставляют.

Дана Сидерос Гость эфира вс, 11 мая

Тот, который во мне сидит

"Шут", Юрий Вяземский

«Жил был Шут. Но никто из окружающих не знал этого настоящего его имени. Отец звал его Валентином, мать – когда Валенькой, когда Валькой. В школе называли его Валей»

Я долго была уверена, что все, конечно, знают этот текст, и для всех он такой же большой важный кусок детства. Среди меня он был культовым, перечитывался, цитировался и применялся на практике. Не спрашивайте.

Потом я, кажется, выросла. Выяснилось, что почти никто из моего окружения не отзывается на цитаты из "Шута". Юрия Вяземского знают как ведущего «Умников и умниц», кто-то видел экранизацию восемьдесят восьмого года, но она про другое. А текст волшебный: слоёный и с глубинной бомбой на самом дне – для любителей глубинных бомб.

Сперва обычная школьная история. Слишком думающий для своих лет мальчик, холодок в семье, неловкая подростковая влюбленность, отношения с учителем – картинки и разговоры. Дерзкий подросток, с завораживающим хладнокровием расправляющийся с любым противником, сразу же с подростковой горячностью придумывающий себе новых противников. Довольно привычный набор, если не считать, что герой действительно уникальный тип – таким наверняка был в детстве добрый доктор Грегори Хаус. Вот бы поместить их с Шутом в одно пространство – и посмотреть, кто кого сборет. Над всем этим нависает рассказчик с лупой, который отрыл на антресолях свой старый дневник и штудирует его, пытаясь понять, что за странное существо заполняло страницы.

Обычно хорошие подростковые книжки отличаются от плохих тем, что в хороших отсутствует автор. Никому не нужен этот лысеющий зануда с его сомнительным взрослым опытом и высокой моралью. Дай нам историю и уходи, очкарик.

Здесь автор не просто присутствует, он включен в текст, он читает историю своего детства и комментирует непонятные фрагменты. И да, нарушая все законы хорошей книги, он оценивает происходящее. Я долго не могла понять, почему в мои тринадцать меня не коробило это навязчивое присутствие взрослого в тексте. Недавно перечитала и поняла: рассказчик смотрит на всю историю как ветеран войны, чудом вернувшийся живым. Как сбежавший из плена ли поборовший неизлечимую болезнь. С усталостью, спокойно, но очень серьёзно, невероятно серьёзно. Это важно, такая интонация: когда ты мал, каждый второй взрослый рассказывает тебе, что ты не живёшь, что значение происходящего с тобой стремится к нулю. Шут говорит, что это неправда, важен каждый эпизод, у нас тут не шутки, что бы вы ни думали по этому поводу.

Ну и напоследок про бомбу, о которой так долго говорили большевики. Главному герою – пятнадцать и шесть лет. Это значит, что пятнадцать Валентину, а шесть – Шуту. Шесть лет герой выстраивает вокруг себя большую игру и играет в неё, не отвлекаясь, не выходя из роли, наращивая обороты. Именно в игре его сила, которая так пугает всех вокруг, которая позволяет ему с легкостью проделывать фокусы, со стороны, вероятно, выглядящие как что-то даже мистическое. «Шут» – не просто рассказ о большой игре, занимающей всю жизнь, он содержит подробное описание работающего образца. Это почти рецепт взрывчатки, его можно восстановить, если вы достаточно любопытны. Рассказчик, правда, предупреждает, что ни к чему хорошему такой образ жизни не приводит. Сначала весело, но потом над головой твоей вырастает воронка, затягивающая всех без разбора, и с этого момента уже не ты решаешь, как вам поступить. Шут решает, как вам поступить.

Но кто же читает предупреждения?

Прочитайте инструкцию и не пробуйте этого никогда.

Обязательно попробуйте это.

Аня Синяткина Постоянный букжокей сб, 10 мая

Береg Утопии

Corpus, Астрель (2010)

ISBN:
978-5-271-28503-5

Между кофе и бессмертием души

"Берег Утопии", Том Стоппард

Кажется, что про эту пьесу все (и я сама) уже десять раз отговорили свое, когда она только появилась, а потом и отличный спектакль в РАМТе. В связи с «Берегом утопии» о стольком можно говорить, что лучше даже и не начинать.

Это бал, на котором маски — персоналии истории нашей с вами литературы, ну эти, несчастные «школьные» классики, и они перепроживают на глазах изумленной публики собственные труды и мемории, усердно проштудированные вкопчивым автором.

Хозяин бала — «диалектический рыжий кот», гегелевский Абсолют, бессмысленная, безжалостная История, которую человеческому разуму потому-то и потому-то угодно наделять волей творить сюжеты. В роли Истории — драматург Том Стоппард, мастер изысканных смысловых рифм, повторяет всякий мотив, как положено, дважды.

Можно говорить о том, почему каждое слово в пьесе звучит по сию пору мучительно современно.

Бакунин рассуждает, что если продать пару дворовых Станкевича, он мог бы три года изучать идеализм в Берлине. Чаадаев вскидывает бровь на предложение Шевырева заменить в его статье для публикации два слова — «Россия» и «мы» — на «некоторые люди». Герцен рассуждает, «что не так на картине»: «Молодые дамы и господа скользят лебедиными парами по катку. Колонна поляков, бряцая кандалами на ногах, тащится по Владимирской дороге. Что не так на картине?» «Так между кофе и бессмертием души ты всех друзей растеряешь», — говорит Огарев Герцену.

Можно говорить о том, как и почему немецкий идеализм пришелся по душе русским интеллектуалам начала XIX века.Можно говорить, как любая, десять раз выстраданная, идеология неумолимо расходится с реальностью, и как с этим жить дальше.

Можно говорить о том, как Том Стоппард увлекся феноменом русской интеллигенции XIX века, прочтя эссе Исайи Берлина, которые, вот кстати, совсем недавно переиздали в издательстве «НЛО» («История свободы. Россия»). Можно говорить о том, как Исайя Берлин познакомился с Анной Ахматовой в 1945 году и на всю жизнь остался очарован величием духа, выживающего в плену. Можно говорить о том, что один великий кембриджец по происхождению рижанин, другой великий кембриджец — чех.

Можно говорить о Герцене, который проницательный мыслитель, ироничный и точный, а еще страстный певец здравого смысла и человеческого достоинства, и здесь он внимательно прочитан как таковой.

«Отдавать можно только добровольно, только в результате свободного выбора. Каждый из нас должен пожертвовать тем, чем он сам решит пожертвовать, сохраняя равновесие между личной свободой и потребностью в со-действии с другими людьми, каждый из которых ищет такое же равновесие. Сколько человек — самое большее — могут вместе выполнить этот трюк? По-моему, гораздо меньше, чем нация или коммуна. Я бы сказал, меньше трех. Двое — возможно, если они любят, да и то не всегда.»

Можно говорить об эмиграции, революции, смене поколений, национальном самоопределении, свободах и ценностях, но все вот это, о чем лучше даже не начинать, совсем не так интересно, как частные истории частных людей, которые для чего-то ищут истину.

Можно говорить о том, что, кажется, в любом поколении, в любое время, начав спорить о качестве кофе, непременно окончишь — о бессмертии души, или о необходимости реформ сверху или революции снизу, или о том, должен ли художник воплощать своей жизнью то, во что он верит, или художник никому ничего не должен, кроме мирового духа, а может быть, и ему. Или на кофе все, наоборот, закончится. Как пойдет.

Можно говорить о том, почему важен поиск.

«Надо двигаться дальше, и знать, что на другом берегу не будет земли обетованной, и все равно двигаться дальше. <...> Так что пока мы не перестанем убивать на пути к ней, мы никогда не повзрослеем. Смысл не в том, чтобы преодолеть несовершенство данной нам реальности. Смысл в том, как мы живем в своем времени. Другого у нас нет.»

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 9 мая

Из вихря и луны

Издательство Н. Филимонова (2013)

То, что остается с нами

"Из вихря и луны", Вечеслав Казакевич

Того, что творилось под носом,
презрительно не замечал,
с потухшею папиросой
о будущем только мечтал.

Там девушки ждали с букетами,
стихи налетали, как шквал,
и Пушкин с друзьями-поэтами
со звезд благосклонно кивал.

Пусть жизнь, будто дерево, треснула,
о будущем стану мечтать!
Ведь сколько еще интересного:
спиваться, стареть, умирать.

Может показаться странным, но книжки читать даже в последнее время удается. И так вышло, что если проза читается как-то наобум по буеракам, то с поэзией выходит более разборчиво. В чем, надо сказать, мое великое читательское счастье, ибо поэтические книги сами собой выстраиваются неким значимым пунктиром, который поддерживает во мне, видимо, какой-то, извините за банальность, огонек, не дающий сказать миру «fuck it all». Попробую вкратце поделиться радостью.

Когда в очередной раз обретаешь под ногами почву — это всегда как-то правильно и странно, вплоть до головокружения. С каждой книжкой Вечеслава Казакевича, все как-то встает на свои места. Потому что Казакевич — это правильно, как мало что сейчас есть. От него сразу и плакать, и смеяться хочется. Это красиво. Это правда. Редко такое бывает. Всякий раз.

Голос его негромок и полон отзвуков, он лукав и горек, но прежде всего он — добр. И очень естественен — как дыхание. Это потому, что Вечеслав Казакевич не «пишет», не «сочиняет», не принимает позы и не демонстрирует технику, приемы или что еще там свойственно «поетам». Он так дышит.

Стихи Казакевича всегда было хорошо читать, когда в окружающей наружности все скверно и гадко, как уже бывало не раз за последний десяток лет. Но даже безотносительно к окружающей нас реальности тексты его еще и политичны. Такой редкий поэтический голос был у Ивана Елагина, а ведь он тоже не речевки для баррикад сочинял. Политика — она не в телевизоре, не в ленте новостей и даже не на улицах далеких городов. Она у каждого мыслящего человека внутри, она складывается из душевных, иногда потаенных, иногда даже неосознанных микроскопических решений и ответов на простые вопросы: кто я, что я, где и с кем. Каков я был и каков я стал? Как быть? Что я могу сделать?

Каждый сборник его — цельное лирическое высказывание, элегическое и безжалостно-честное к себе и окружающему. Стихи Казакевича — как хайку, только ближе. Они даруют силу и внутреннее дзэнское спокойствие. Такое вот утешение поэзией, хотя Казакевич отнюдь не артист разговорного жанра, не наставник, не гуру: не брал он на себя таких обязательств, и ожидать от него конденсированной мудрости было бы, как минимум, наивно. Это не его работа — он стихи пишет. А чему они нас учат, зависит только от нас.

Ведь говорила же нам когда-то Фрэнни, да? «Если ты поэт, ты делаешь что-то красивое. То есть, должен, наверное, оставить что-то красивое, когда сойдешь со страницы и все такое. А те, о ком ты говоришь, не оставляют ничего, ничегошеньки красивого. Те, кто чуточку получше, может, и забираются как-то тебе в голову и там что-то оставляют, — но лишь потому, что они так делают, лишь потому, что они умеют оставлять что-то, это ж не обязательно стихи, господи боже. Это может быть просто какой-нибудь увлекательный синтаксический помет…»

Так вот, это про Казакевича. То что остается с нами, когда он сходит со страницы, — стихи. Например, вот эти.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей чт, 8 мая

Загон скота

Эксмо (2003)

ISBN:
5699023232

Зачем я полезла в траншеекопатель

"Загон скота", Магнус Миллз

У меня дед был слесарь-реставратор. И поэтому я знаю, с какого конца браться за стамеску и отличаю надфиль от рашпиля. Монтировку тоже в руках держала, еще в садовском возрасте. И при помощи каких слов эти приборы заклинают, слыхала из первых уст, с выражением. Что, однако, не отменяет яркости переживаний при чтении Буковски и вот Магнуса Миллза. Ибо "Загон скота", с виду, — подробный, нет, скрупулезный отчет о простом, бодрящем труде на свежем воздухе, требующем минимального участия головного мозга. Но только с виду — и поначалу.

Первые 190 с чем-то страниц "Загона скота" — это счастливая встреча "Монти Питонов" со стариком Буком. Минимум эпитетов, море пива и премногие мили высоконатяжных заборов(тм). Герои Миллза — человекоподобные комбайны по выполнению физического труда за некоторые деньги. Сравнение с Веничкой Ерофеевым, приводимое в аннотации, чрезмерно: у Венички все гораздо, гораздо кудрявее и живописнее. Никому из читанных мною экзистенциалистов не удавалось с такой хрустальной немногословной точностью обрисовать прозрачную глубину бессмысленности человеческой деятельности в частности и жизни вообще. В визуально-говорильном искусстве такого удавалось достигать лишь "Воздушному цирку Монти Питона". И, как у "Питонов", это невозможно смешно. Жуть, да. И смешно до жути же. А вот под занавес, то есть последние страниц десять, начинается Ионеско. И Беккет. И очень внезапно становится не смешно. Ни "Питоны", ни Буковски не перешагивают грань антиматерии, а Миллз прогулочным шагом топает во тьму не оборачиваясь — и тащит читателя за собой.

Короткие предложения, обилие односложных диалогов, раскуроченная логика, нуль каких бы то ни было уловок и изощрений — заверните все это в серую колбасную бумагу, промочите под английским дождиком и получите "о-боже-какой-идиотизм-мы-люди-так-живем". Ключевая педагогическая точка этого романа, по моему мнению, — превращение обыденности нелепой в обыденность не-человеческую. Дочитав, я принялась листать заново где-то с середины: где именно, в каком абзаце меня спихнули за черту? Где именно герои романа окончательно растеряли права на человечность? Нашла, как кажется, штук пять таких мест, но все они мнимые: жуть не дискретна, способ спасения — избегать ее целиком. Герои с самого начала влезли в/под этот адский бульдозер. А теперь можно начинать параноить.

Вот такая индустриально-производственная притча, ребяты.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 7 мая

Смерть луны

Книжники, Текст (2011)

ISBN:
978-5-751-60962-7

Надо мной любовь нависла тучей...

Вера Инбер, «Смерть Луны»

Кажется, Вера Инбер жила в том доме, в котором спустя годы жил я – знаменитая питерская «слеза социализма», в которой располагалась литературная коммуна, там кто только не жил. Но что я знал про Веру Инбер? Признанная советская поэтесса, которая всю блокаду оставалась в Ленинграде, писала героические стихи, выступала по радио, в госпиталях, ездила на линию фронта…

А потом оказалось, что она – автор прекрасных стихов, например, вот этого: «Ночь идет на мягких лапах, / Дышит, как медведь. / Мальчик создан, чтобы плакать, / Мама — чтобы петь…» Или еще, про любовь: «Надо мной любовь нависла тучей, / Помрачила дни, / Нежностью своей меня не мучай, / Лаской не томи. / Уходи, пускай слеза мешает / Поглядеть вослед. / Уходи, пускай душа не знает, / Был ты или нет…» И еще – оказывается, она была двоюродной сестрой Троцкого и всю жизнь боялась, ждала ареста – возможно, поэтому и стала признанной советской поэтессой, и единогласно голосовала, и прочее, и прочее. И Слуцкий сравнил ее с деревом, у которого ветки отсохли раньше, чем корни.

Ну вот, а в «Книжниках» вышла ее маленькая книжка – сборник написанных в 1920-1930-е годы рассказов, называется «Смерть Луны». И о ней, конечно, никогда не напишут модные литературные критики, потому что – маленькие рассказики какой-то там Веры Инбер, признанной советской поэтессы. Рассказы, между тем, потрясающие. Очень простые, очень трогательные, наполненные какими-то совершенно неожиданными наблюдениями и подробностями. В них довоенные Москва и Одесса, коммунальная квартира и еврейское местечко, дети и взрослые, родные и незнакомые люди, и все такие разные и интересные. Это одновременно чем-то похоже на Зощенко (хотя все совсем иначе), порой там прорываются хармсовские интонации, иногда – вековая еврейская мудрость Шолом-Алейхема. Просто очень хорошая литература, какой сейчас не делают. Хотел еще какой-нибудь кусок процитировать, но там не выбрать – цитировать хочется все. Так что – там есть рассказик про мальчика и девочку, которые рассматривали картинки и собирались в зоопарк, чтобы увидеть льва, но мальчик заболел или еще что-то там такое с ним случилось, и девочка пошла без него, а потом, когда пришла, он стал ее расспрашивать, особенно про то, видела ли она льва, и она вдруг разрыдалась: «Видела! Не похож!» Очень хороший рассказ, очень хорошая книжка, будет обидно, если ее не заметят.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 6 мая

Дочковедение. Отцы, воспитывающие дочерей

РИПОЛ классик (2013)

ISBN:
978-5-386-05373-4

Из чего только сделаны девочки

"Дочковедение. Отцы, воспитывающие дочерей", Найджел Латта

Совершенно восхитительная книжка у нас есть. Какой-то чувак-знаменитый-психолог Найджел Латта написал сначала "Прежде, чем ваш ребёнок сведёт вас с ума", "Прежде, чем ваш подросток..." и "Сынология. Матери, воспитывающие сыновей". А потом ещё и про дочерей вот!

Основное, что делает Латта — успокаивает папаш, что для того, чтобы хорошо воспитать дочь, им вовсе не обязательно симулировать материнское поведение. Даже лучше не надо. Даже категорически не надо, пожалуйста.

"— А ты знаешь, что напалм делают из пальмового масла? — спросил её Питер.
— На-что? — удивлённо спросил она.
Мы с Питером посмотрели друг на друга, наслаждаясь братством, которое может возникнуть, только когда мужчины делятся технической информацией о зажигательных бомбах.
Такие разговоры — для настоящих мужчин.
Как и эта книга."


"Глядя на высокие каблуки, я думаю: разве не безумие носить то, из-за чего болят ноги и что исключает возможность убежать от зомби? Я — мужчина, и поэтому я всегда думаю на такие темы, как побег от зомби."

Если очень кратко, то в книжке описано:
— Чего хотят отцы и почему дочери этого совсем не хотят.
— Когда уже поздно что-то делать, и что же тогда делать.
— Чем мальчики круче девочек, чем девочки круче мальчиков, насколько, и почему слоны идеально уравнивают идею гендерного неравенства.
— Как вообще выжить рядом с.
— Как быть крутым папой.

Я только что прочитала целиком, радостно повизгивая :)

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 5 мая

Жизнь и судьба. Комплект из 3 книг

Терра-Книжный клуб (2005)

ISBN:
5275012500

Чтение сквозь собственный опыт

"Жизнь и судьба", Василий Гроссман

Совершенно не помню своих впечатлений от этой книги в 80-е, когда роман появился, кажется, в каком-то толстом журнале. (Точно – как подсказывает интернет, в «Октябре» в 1988). Я в те годы лихорадочных литературных открытий выписывал не меньше десяти журналов, глотал их сплошным залпом, и, пожалуй, настало время кое-что из недооцененных, невнимательно прочитанных и, значит, недооткрытых тогда книжек перечитать. Благо (или не благо), нынешняя ситуация позволяет: могучих-то книжек выходит – хорошо, если по две-три в год, а прочими новинками можно разве что разбавлять сильные впечатления.

«Жизнь и судьба» – самый настоящий, эпохальный, великий без преувеличения роман. К сожалению, эту книгу нынче проходят в школе, а насилие над подростковыми книжными предпочтениями, втискивание в школьную программу книг «на вырост» ничего, кроме аллергии у племени младого не вызывает. И у многих эта аллергия становится хронической – на всю жизнь. Предположу, что эту книгу надо читать лет так после сорока, не раньше, когда уровень мыслей и чувств читающего окажется хоть приблизительно конгруэнтным авторскому. При том, что ничего заумного в книге нет – как, собственно, ничего недоступного буквальному, поверхностному пониманию нет в «Войне и мире» – но какую же пожизненную оскомину многострадальный толстовский романище набивает у несчастных школяров! Вероятно, тут важен угол зрения читателя – в эти псевдопростые книги нельзя глядеть снизу вверх, они в строгом смысле не являются обучающими или развлекающими. Эти книги надо читать сквозь собственный опыт – если не жизненный, то хотя бы читательский: интеллектуальный и эмоциональный. Именно такого жизненного опыта мы с вами не приобретем (и к сожалению – хотелось бы побывать на натуральном балу, и к счастью – на отечественных войнах побывать бы не хотелось). Но к моменту достижения определенного уровня знаний и пониманий мы можем «качественней» влезать в «шкуры» героев и даже в ту часть «шкуры» автора, которую он предоставляет в наше распоряжение. И с возрастом научаемся лучше видеть большую форму, и не просто видеть, а читать ее второе дно, исходник мыслей, поверху записанный красками фабулы. Ой, понесло…

Что я хотел сказать-то. В «Жизни и судьбе» картина – просто гигантская, панорамическая, энциклопедическая – и, если судить по количеству тем, и если – по количеству судеб. И фронт, и тыл, и подвиг, и страх, и простые люди, и люди очень сложные… Если использовать военную терминологию, то там есть и тактическая, и стратегическая литература – то есть, решающая (или объясняющая, или рассказывающая про) проблемы внутриличностные, и поднимающая огромные пласты проблем общечеловеческих и общесоциумных.

В общем, если давно не читали – соберитесь да и перечтите. Мы-то с вами, те кто постарше, эту книгу в школе точно не проходили.

Макс Немцов Постоянный букжокей вс, 4 мая

Немножко другие новости

Наш способ приближения к реальности

Сегодня Омар поговорит с вами о тех новостях, на которые никто не обращает внимания. Что неудивительно — реальность вокруг сгущается так, что начинаешь себя ощущать в романе Томаса Пинчона, и «Голос Омара» в ней звучит освежающе — не в этом ли его фундаментальная экологическая ценность? А то, что он сообщает, вы вряд ли узнаете откуда-то еще, потому что новости эти, похоже, интересуют только нас с вами. Заплывы в супе насущном обязывают к особым фигурам.

Дэнни Стронг, больше известный как суперзвезда и архинегодяй Джонатан Левинсон в «Баффи», собирается снимать биографический фильм «Война Сэлинджера». Из всех книг о культовом авторе он выбрал самую неудачную и неавторитетную — фанфик Кеннета Славенски. Похоже, тотальный заговор лузеров против корнишского затворника не рассосался и после его смерти.

Но есть и хорошие новости. «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд больше не числится среди самых популярных у американцев книжек.

Стивена Фрая попросили стать президентом «Хей-Фестиваля» — лучшего литературного праздника в Великобритании — на 27-м году его, фестиваля, существования. Фрай поначалу решил, что директор мероприятия объелся психотропных препаратов. Фестиваль пройдет в этом году с 22 мая по 1 июня. Будете в деревне Хей — не пропустите.

Пусть течет кровь из носу в мире шоубизнесу. Независимое левоватое издательство «Лоренс и Уишарт» попросило «Марксистский интернет-архив» убрать из открытого доступа тексты классиков марксизма-ленинизма под предлогом нарушения их, классиков, авторского права. Издательство зарезервировало за собой права на 50 томов Маркса и Энгельса на английском. Как-то не по-товарищески, товарищи.

Айзек Азимов был непрост. Он писал очень неприличные лимерики, хотя сейчас все предпочитают это забыть.

Еще о литературе, неудобной для русских издателей. «Неохотная грешница», «Грех на колесах», «Те, кто вожделеет» — как вы думаете, что это? Правильно, это книжки, написанные только для взрослых в конце 50-х — начале 60-х годов знаменитыми писателями Доном Эллиоттом и Лорен Бошам. Которые впоследствии стали известны всем читателям научной фантастики под именем Роберта Силверберга. Стоит ли говорить, что полное собрание сочинений его на русском языке еще долго будет неполным?

Еще новости из мира трэша и угара. Издательство «Арлекин» куплено концерном Руперта Мёрдока. Страшно представить, что нас ждет на пажитях очень жанровой литературы антигравитационной легкости.

Пророческий текст Александра Сергеевича Пушкина наконец сбылся, и рыбак поймал настоящую золотую рыбку. Правда, в Ирландии. Да и Барри Шэннону всего 32 года, и про старуху его ничего не сообщается. Как и про оборудование его кухни.

Культовое американское издательство «Архив Долки» наконец открыло интернет-магазин. Правда, найти его — по-прежнему задачка для очень настойчивых.

Автор популярных романов Уилл Селф оплакал смерть романа (на сей раз всерьез). Он не жил на наших с вами наличных территориях и, видимо, не в курсе, что для литературы вообще никогда не бывает хороших времен.

Через месяц исполняется столетия со дня публикации «Дублинцев» Джеймса Джойса, поэтому если будете в Дублине и встретите Джона Бойна, переодетого Джойсом, не пугайтесь. Нас ждет литературная экстраваганца «Дублинцы 100»: 15 ирландских писателей перезапускают этот проект.

Ну и, по традиции, немного музыки: еще один день рождения в эти дни — у детской симфонии Сергея Прокофьева «Петя и волк», произведения крайне литературного, поэтому сказку на ночь нам рассказывает Дэйвид Боуи.

Если вам понравились наши новости, пишите нам прямо в эфир (). Продолжим. «Голос Омара»: наш способ приближения к реальности.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 3 мая

Дождь на реке

Додо Magic Bookroom (2012)

Мантры прибежища

"Дождь на реке. Избранные стихотворения и миниатюры", Джим Додж

У меня есть трое, к которым я бегаю поговорить: Хайнлайн, Додж, Пинчон. Ну, по крайней мере, к ним первым.

Додж написал два романа, одну повесть и некоторую — невеликую — кучу стихов. Стихи он пишет белые, без рифмы, и если вас это нервирует, простите нас с дедом Джимом. Они у него горно-лесные, насупленные и редко-редко фонтанные. В них пахнет водой и осенью, они из-под кустистых бровей и немногословны, как Джон Уэйн. Чересседельные стихи такие. Перемётные. Стихи короля дорог. Он просто живет давно, видал многое, умеет всякое, а трепаться — это не к нему. Спасибо, что хоть что-то говорит. А так бы я б рядом просто посидела, можно и молча. Но он на той стороне глобуса живет, не запросто добраться. Да и как-то неловко напрашиваться.

Вам, может, романы его роднее. Я их тоже люблю как мало кто. Но сегодня — про дождь на реке.

У Доджа есть ответник на мой вопросник. Смотрите:

— Деда Джим, я что-то измучилась думать, — говорю. — Какие у меня перспективы?

Он отвечает:

— В пятнадцать
воображение
изводит;
в пятьдесят —
утешает.
Еще одно превращение,
которое ничего не меняет.

Иду к нему, когда всё никуда не годится, а завтра наступит, и надо с этим что-то делать.

— Деда, мне страшно.

— Нихера не важно
Когда, где
Или как
Умрешь.
Важно одно:
Не прими это на свой счет.

А еще он, отшельник с гор, умелец на все руки, седой балагур и дед мороз, рассказывает мне про шамкающую старость, про любовь, которая накапливается, про счастливое бессилие ума, про наследование красоты, про то, что душе суждено фланировать, про ночные дороги, про скорость ветра, про предварительные и последующие небеса, про жизнь в подлинном вихре.

Я, конечно же, хочу к нему в горы — и забрать с собой туда всех, кто захочет про всё это знать не только головой ("Так вот, к чему вся моя жизнь свелась: лютая сладость речного света"). Но пока почти хватает и Доджева: "Волшебство — не уловки с видимостью. Это изъятие всамделишного".


Уже прошло 74 эфира, но то ли еще будет

Друзья